***
К князю Северцеву она пошла пешком, потому что лошадей в дому осталось две и обе были рабочие.
Идти было недалеко – семь кварталов вниз, к воде, где стоят дома, построенные при деде и с тех пор не перестроенные ни разу.
Северцевский дом был жилой и выглядел жилым, и это Аграфена отметила прежде, чем вошла: на окнах были занавеси, у ворот сидел дворник, у крыльца стояла своя коляска, свежемытая.
Приняли её не сразу.
Приняли через час, и не в кабинете, а в малой столовой, и князь вышел к ней сам, в домашнем сюртуке, и Аграфена, поклонившись, поглядела на него тем взглядом, каким глядела на всех: сперва на руки, после на воротник.
Руки у князя были в порядке. Воротник был отглажен.
Он был человек лет пятидесяти пяти, крупный, с брюшком, с той мягкой властностью в лице, которая берётся от сорока лет неоспоримого положения и уходит последней.
– Аграфена Саввишна, – сказал он. – Садитесь. Я велел чаю.
– Благодарствую, ваша светлость.
– Оставьте, – сказал Северцев. – У меня с апреля нет ни одного подряда, а у вас барыня уехала на север. Мы с вами теперь два сторожа при пустых домах, и «светлость» тут никого не согреет.
Аграфена села и поставила руки на колени.
– Я к вам с делом, – сказала она.
– Я так и понял, потому что без дела ко мне нынче не ходят, – сказал Северцев. – Говорите.
– Мне нужно узнать про откупщика, – сказала Аграфена. – Про того, что берёт орденские обозы. Бумагу с их подворий до губернии возят трижды в год, и наряжают её всегда у одного и того же, потому что дешевле.
Северцев не переспросил и не удивился.
Он взял со стола ложку, повертел и положил обратно.
– Это вам не Ольга Никитична велела спрашивать, – сказал он. – Это северное.
– Северное.
– Стало быть, он жив, – проговорил Северцев. – Ну, слава Богу.
Он посидел.
– Аграфена Саввишна, я вам сейчас скажу то, чего не говорил никому, и вы это увезёте с собой и распорядитесь как знаете, – сказал он. – В апреле у меня отняли подряды. Не разом: сперва казённую поставку камня, после мостовое, после воду. Отняли без объяснения и без вины, и всякий, кому надо было понять, понял.
– Знаю, – сказала Аграфена. – Оттого и пришла.
– Вы не знаете, отчего, – сказал Северцев. – Я и сам полтора месяца думал, что за того человека, что сидел у меня в подвале и сбежал. А после мне объяснили, и объяснили ласково, через третьего. Не за человека.
– За что?
– За то, что меня спросили, а я не ответил, – сказал Северцев. – Приехал ко мне человек в марте, без грамоты, посидел, поговорил про мостовую и спросил под конец: князь, что вы знаете про калитинского мальчика. А я, Аграфена Саввишна, сказал правду: ничего не знаю. И это была правда, я и вправду ничего тогда не знал. – Он усмехнулся одной стороной лица. – Оказалось, что правды мало. Надо было знать. Тот, кого спросили, а он не знает, – это тот, кто не полезен. А нынче не полезных не наказывают, нынче их просто перестают кормить.
Он придвинул к себе чашку.
– Мне пятьдесят шесть лет, – сказал он. – У меня четыре дома, из них три заложены, и восемьдесят человек, которых я двадцать лет кормил подрядами. К Успению я их распущу. Вот и всё моё положение, и я вам его выложил, чтоб вы не тратили время на подходы.
Аграфена молчала.
– Про откупщика я вам скажу, – сказал Северцев. – Я двадцать лет подрядчик, я всех откупщиков в трёх губерниях знаю по имени, по жене и по тому, где они воруют. Тот, что берёт орденские обозы, – Селиван Фомич Мостовой, из ярославских, сидит на Тележной, держит два двора и восемьдесят подвод.
– Я запомню.
– Запоминайте дальше, потому что имя – это ничто, – сказал Северцев. – Важно другое. Он берёт эти обозы не за деньги.
Аграфена подняла голову.
– А за что?
– За то, что орденский обоз идёт без досмотра, – сказал Северцев. – У них подорожная такая, что её на заставах не глядят. И вот, Аграфена Саввишна, всякий обоз, который наряжается под орденскую подорожную, везёт в двух подводах орденскую бумагу, а в шести остальных – то, что Селиван Фомич везёт для себя. Двадцать лет. И оттого он берёт этот наряд дешевле всех и дерётся за него, как за родное.
Он поглядел на неё.
– Вы поняли, что я вам сказал?
– Поняла, – сказала Аграфена. – Их тайну двести лет возят вместе с чужим неоплаченным товаром.
– И вот на этом их обоз и стоит, – сказал Северцев. – Не на верности. На том, что мужику выгодно.
Он встал, дошёл до бюро, отпер его и вынул три большие книги в кожаных корешках.
– Тут мои подрядные за три года, – сказал он. – Сюда вписан всякий наряд, всякая подвода и всякий откупщик, с кем я делил дорогу. Тут же и Селиван, шестнадцать раз. Тут числа, тут дороги, тут постоялые. Я это отдаю вам, потому что мне это больше не нужно ни для дела, ни для чести.
Аграфена поглядела на книги и не взяла.
– Ваша светлость. За это вас доедят.
– Меня доели в апреле, – сказал Северцев. – Меня, Аграфена Саввишна, спросили и я не знал. Я об этом полгода думал и додумал до конца: они у меня отняли не подряды. Они у меня отняли то, что я двадцать лет считал своим весом. И я нынче гляжу на себя и вижу человека, который сорок лет ни разу ничем не рисковал, потому что не было надобности.
Он положил книги на стол перед ней.
– Возьмите, – сказал он. – И передайте на север два слова, коли будет оказия. Первое: за молочника и за подвал я с них ничего не спрашиваю, это они мне ничего не должны, а не я им. Второе: пусть Калитин помнит, что я в марте сказал правду и что мне это стоило всего. Не в укор. Пусть просто знает, что тут были люди, которые не соврали, хоть и не помогли.
– Я передам слово в слово, – сказала Аграфена.
– И третье, для вас, – сказал Северцев. – Я уезжаю. В сентябре, в тверскую, к сестре. Дом заложу четвёртый и заплачу восьмидесяти человекам за полгода вперёд, чтоб они разошлись не голыми. – Он поглядел в окно, на воду. – Я не бегу, Аграфена Саввишна. Я просто больше ничего не могу тут делать. Я подрядчик без подряда, и в этом городе таких не держат даже для смеха.
Аграфена поднялась и взяла книги, и они оказались тяжелее, чем она думала.
– Ваша светлость, – сказала она у двери. – Я вам скажу одно, и вы меня, старуху, простите.
– Говорите.
– Вы нынче сделали больше, чем за двадцать лет подрядов, – сказала Аграфена. – И сделали это в тот день, когда у вас ничего не осталось. Оно так у людей и выходит: покуда есть что терять, все умные.
Северцев постоял.
– Идите, Аграфена Саввишна, – сказал он. – А то я на старости лет расплачусь при чужой прислуге.
***
Эльжбета приехала на четвёртый день, вечером, и приехала не в карете, а в наёмной пролётке.
Аграфена увидела это в окно людской и успела дойти до сеней прежде, чем внизу дёрнули звонок.
– Барыни нет, – сказала она, отворив.
– Знаю, – сказала Эльжбета. – Она на севере с восьмого июня. Пусти, Саввишна, я не к ней.
Она вошла и остановилась в передней, и Аграфена поглядела на неё тем же порядком, каким глядела на всех: сперва руки, после воротник.
Перчатки были прошлогодние, зачищенные по швам. Воротник – новый, дорогой, поставленный на старое платье.
– Наверх не пойдём, – сказала Аграфена. – Верх не топлен.
– Июль на дворе.
– А всё равно не топлен, – сказала Аграфена. – Пойдём в людскую. У меня там чисто и стол есть.
Эльжбета пошла за ней и села на скамью, и села не так, как садилась в покоях: она села прямо, сдвинув колени, как сидят в чужом месте, где не знаешь, кто войдёт.
Аграфена поставила перед ней кружку с квасом, потому что чая не держала.
– Спрашивай, – сказала старуха.
– Я не спрашивать, – сказала Эльжбета. – Я говорить.
Она отпила квасу, поморщилась и отпила ещё.
– Меня проверяли, – сказала она.
Аграфена сидела ровно.
– Проверяли, – сказала она.
– Не отпирайся, я не за этим.