Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И они пошли – двое битых, окровавленных, в гору, сквозь туман, прочь от дубильни, где остывали мертвецы и где Глеб оставил, вместе с тремя трупами, свою последнюю тайну, выпущенную на волю. Поднимались молча, тяжело, опираясь друг на друга, и за спиной у них туман уже сомкнулся над всем – и над телами, и над уходящим шрамом, и над тем, что отныне в столице был не один человек, который знал: канцлеров лекарь жжёт чужой Силой.

Глава 17 Чужой хлеб

Назад они шли в гору, и каждый шаг этой горы давался Глебу как отдельная работа.

Откат гнул его к земле, обожжённые изнутри ладони не слушались, плечо горело, и кровь, хоть он на ходу затянул рану тряпицей, сочилась, тёплая, под рубаху. Демьян, сам битый, подставлял плечо молча, и они тащились вверх сквозь редеющий туман – двое, которым нельзя было упасть. Глеб не считал больше удары канцлерова сердца: их не услышать было отсюда. Он считал минуты, и счёт выходил скверный. Час, что он отмерил себе маком, истекал, а до дома было ещё далеко.

«Если волк проснётся раньше меня, один, в пустой каморке, – он хватится лекаря. Хватится среди ночи, встревожится, а тревога ему нож в сердце. Сорвётся ритм – и всё. Он умрёт без меня, а я умру следом, по бумагам, что пойдут сами. Я тут сдохну на этой горе, не от ножа даже – от того, что не добежал. Быстрее. Ещё быстрее. Ноги, слушайтесь».

Они успели. Едва-едва, на последнем дыхании, через тот же чёрный лаз для прислуги, мимо дремлющего у дверей сонного сторожа – и Глеб, оставив Демьяна внизу с коротким «отлежись, перевяжись, утром гляну», сам, держась за стены, поднялся в верхнее крыло, к каморке у спальни. Прислушался у двери канцлера, и сердце у него самого едва не встало от страха: тихо. Слишком тихо. Он толкнул дверь.

Острожский спал. Спал, как Глеб его и оставил, на высоких подушках, полусидя, и грудь его под одеялом поднималась размеренно, бережно, во сне. Мак ещё держал. Глеб шагнул, тронул запястье – пульс шёл свой, шаткий, но без новых провалов, не хуже, чем был. Успел. На волосок, но успел.

Он опустился на табурет у постели врага, которого только что чуть не убил своим отсутствием, и которого спасло то, что он всё же добежал, – и его затрясло. Не от страха уже, от вымотанности, от отката, от всего разом. Он сидел, держа пальцы на чужом пульсе, грязный, окровавленный, обожжённый, и тихо, беззвучно смеялся над тем, во что превратилась его жизнь: сын караулит сон убийцы своего отца, выхаживая его, как мать дитя, потому что иначе сдохнет сам.

Когда дрожь отпустила, в нём снова проснулся лекарь – теперь над собой. Рану на плече надо было смотреть, пока не загноилась. Глеб при свете малой свечи, стиснув зубы, обнажил плечо. Сабля прошла вскользь, но длинно, разваляв кожу и мякоть до сухожилия; кровь уже унялась, но края расходились, само не срастётся. Он промыл рану остатками крепкой настойки из короба – той, что в этом мире звалась бы для растирки, а ему служила за неимением спирта, – прокалил на свече иглу, продел прокалённую же нить, и сам, правой рукой по левому плечу, неловко, через боль, стянул края тремя стежками. Рука помнила сотни таких швов, а Глеб думал отстранённо, что это, верно, и есть его судьба: латать всех, и врага, и себя, своими же руками, в одиночку, в чужом дому, под чужим именем. Перевязал. Опустил рукав. Для чужого глаза он снова выглядел целым. Сам чувствовал, сколько ран прибавилось за эту ночь, и не все они были на плече.

До утра он не сомкнул глаз. Сидел над спящим канцлером, поил его под утро боярышником, когда мак стал отходить и пульс дрогнул, удержал ритм – и всё это время в нём, под рёбрами, тяжело ворочался сытый жилец, и Глеб впервые по-настоящему испугался за рассудок. Огневик после трёх смертей стал другим. Он сидел в Глебе плотнее, увереннее, как жилец, что из угла перебрался к столу, и Глеб ловил себя на чужом: на том, как дёрнулась рука к свече – погреть ладонь над огнём, чего он, Глеб, щёголь любил; на горьком привкусе табака, к которому потянуло, хотя Глеб не курил отродясь. Мелочи. Но мелочи эти были не его, и их стало больше. «Чёрная страница не соврала. Я придавил тебя, узнав, – и стал на черту тобою. Сегодня ты дёргаешь мою руку к свече. А через год? Через три? Когда я уже не разберу, где кончаюсь я и начинаешься ты?» Он не нашёл ответа.

Под утро, когда Глеб поил его боярышником, Острожский приоткрыл глаза – раньше, чем Глеб думал, – и из-под тяжёлых век остановил на лекаре долгий ясный взгляд. Волк просыпался зорким.

– Худо выглядишь, лекарь, – проговорил он негромко, разглядывая Глеба как разглядывал всё, с расчётом. – Серый. Глаза ввалились. И рукой двигаешь бережно, будто плечо ломит. Ты ли меня лечишь, или мне впору тебя? Где ночью был?

У Глеба внутри похолодело, но руки делали своё, держали чашу твёрдо. «Зорок, чёрт. Заметил и серость, и плечо, и бережёное движение. Спал бы крепче – не приметил. А этот и в полусне считает. Складно соврать нельзя – учует. Дать правду, в которой спрятана ложь».

– При вас был, ваше сиятельство, – сказал он спокойно. – Всю ночь. Сердце ваше под утро дрогнуло – я подымался, держал, оттого и серый: вторую ночь не сплю. А плечо застудил в этой каморке, от стены тянет, к утру и заломило. Старая болячка. Лекарь – он сапожник без сапог: всех латает, себя в последнюю очередь.

Острожский смотрел ещё миг – тем взглядом, что прочёл за жизнь тысячи лиц, и врущих, и правдивых, – и Глеб выдержал его не прячась, потому что спрятать глаза было вернее всего себя выдать. И волк, не найдя в усталом сером лице ни лжи, ни страха, отвёл взгляд.

– Себя побереги тоже, – сказал он, прикрывая веки. – Ты мне теперь дороже всех докторов державы. Сляжешь – кто меня держать будет. – И, помолчав, уже засыпая, тише: – Хороший ты, лекарь. Жаль, поздно мне такие достались.

И заснул, а Глеб остался сидеть с этой похвалой, как с камнем на шее. «Дороже всех докторов. Хороший ты, лекарь. Привязывается ко мне, старый, одинокий, чует во мне опору – а я ношу в груди то, за что он, узнай, велел бы меня сжечь или приковать. Пока не знает. Оттого и зовёт хорошим».

Демьяна он спустился смотреть, едва развиднелось и канцлер, проснувшись, был осмотрен, накормлен с ложки и оставлен под присмотром доверенного слуги на малое время. Десятник лежал у себя, и при виде Глеба сел, морщась, – ребро было намято, бровь рассечена, но кости целы, нутро не задето, жить будет. Глеб промыл ему бровь, ощупал ребро, велел дышать – дышал без хрипа, лёгкое цело. И всё это время Демьян молчал, и в молчании его было то, что обоим надо было сказать и оба откладывали.

Сказал Демьян первым, не глядя, коротко и сухо.

– Барин. Ночью. Я видел. – Он сглотнул. – Вы огнём… голой рукой. Как тот, давешний, на турнире, что вас унижал, только… только страшнее. Я думал – помстилось от крови. А не помстилось. – Он наконец поднял глаза. Страх за ночь выгорел; остался тяжёлый прямой вопрос. – Что вы такое, барин? Скажите. Я с вами в огонь ходил, имею право знать, за кем иду.

И Глеб, который не открывался никому – ни канцлеру, ни даже Ольге до конца, – посмотрел на этого битого солдата, что закрыл его в засаде и приполз с распоротым нутром, что не сбежал, увидав огонь, а сел и спросил прямо, и понял, что вот ему – можно. Не всё. Но правду.

– Скажу, Демьян. Не всё, чего и тебе знать опасно, – но не совру. – Он сел напротив, понизил голос. – Та Печать, что во мне, – не моя. Своей у меня нет, ты знаешь, меня «Пылью» из академии гнали, бездарём. А эта… я её отнял. У того щёголя, помнишь, в первый год, что приходил землю отбирать да огнём грозил. Я поймал его огонь голой рукой – и забрал себе. Совсем. Такая у меня Печать: чужая, отнятая у побеждённого. Глотающая. – Он выговорил запретное слово тихо, как не говорил вслух почти никогда. – За такими, Демьян, охотится Орден Печатников. Жжёт без суда, потому что носитель такой Печати – склад чужой Силы, и страшен всем. Оттого я и не свечу её. Оттого и тот тихий, которого мы в подклете взяли, меня искал. Оттого нынче и беда: шрам ушёл, видев мой огонь, и теперь знают.

1460
{"b":"982732","o":1}