Глеб стоял, где встал, в трёх шагах от провала ворот, уже сомкнутого за спиной чужими плечами, и быстро, привычно, как читал тело больного, прочёл расклад. Шестеро. Шестеро с короткой сталью по дуге; шестой, со шрамом, главный – с пустыми руками, а значит, уверен, значит, ему и не понадобится. Демьян у дальней стены, на коленях, связан, с кляпом, лицо разбито – но глаза живые, и глаза эти, найдя Глеба, сказали ему без слов то, что Демьян крикнул бы, не будь кляпа: «Уходи, барин. Дурак. Зачем пришёл». Глеб чуть качнул головой – не уйду – и Демьян прикрыл веки, как закрывают глаза перед тем, чего не отвратить.
«Шесть на одного, нож против сабель, выход заперт. По всякой науке я уже мёртв. И Демьян мёртв – как только из меня вытрясут про канцлерово сердце или поймут, что не вытрясут. Они не выпустят ни его, ни меня; это не торг, это бойня, и позвали меня на неё моей же добротой». Он опустил руку к коробу, к тонкому скальпелю, и понял с холодной ясностью, что ножа тут мало. Что головы тут мало. Что впервые за всю эту жизнь головы и ножа – мало, и остаётся одно: то, что он год носил в себе под замком и клялся не доставать при людях.
И под рёбрами у Глеба, впервые за год, не на чужой страх, на свою собственную, поднялся жилец. Поднялся яростно, во весь рост, узнавая то, ради чего его взяли: драку, огонь, право жечь. И впервые за год – и впервые при свидетелях – Глеб не стал его осаживать.
***
«Идём вместе, – сказал он жильцу, и сам не понял, приказ это или уговор. – Один раз. Твоя сила – моя рука. Жги, кого я укажу, и не больше. Слышишь? Не больше».
Что было дальше, Глеб после не мог разложить по порядку, как раскладывал всё, – оно слилось в одну красную, жаркую полосу.
Тот, что был ближе всех справа, шагнул первым, коротко, умело, целя сталью под рёбра – тем же движением, которым ранили Демьяна. Глеб не отшатнулся. Он вскинул ладонь навстречу, как вскидывал когда-то, чтоб поймать чужой огонь, – только теперь огонь шёл изнутри, от него самого, рванулся из ладони коротким жадным языком и плеснул нападавшему в лицо. Человек закричал – страшно, по-звериному, не ждавший этого ни от какого лекаря, – выронил сталь, схватился за глаза, и крик его на миг оглушил остальных.
Этого мига Глебу хватило. Лекарь в нём не делся никуда, и пока огонь делал своё, руки и глаза делали своё: он шагнул в проём между двумя оторопевшими, и тонкий скальпель в его пальцах нашёл у одного ту мягкую впадину под ухом, где близко к коже подходит большая жила, а у второго – коротким точным тычком – подвздох, где сходятся нервы, от чего человек складывается пополам, не дыша. Не наугад – по карте, по карте тела, которую он знал лучше всех в этом городе. Где у одних была ярость и сабли, у Глеба были анатомия и нож, и огонь, и они стоили шестерых.
Но шестеро – это шестеро, и они были не простыми головорезами. Опомнившись от первого ужаса, оставшиеся не побежали – рассыпались, заходя, и один достал-таки: сабля чиркнула Глеба по левому плечу, развалив рукав и кожу, и боль обожгла руку. Глеб крутнулся, поймал этого взглядом – и жилец, почуяв кровь, свою кровь, взвыл и рванулся вперёд через Глеба, жадно, во всю мощь, желая всего сразу: жечь, жечь, жечь до углей. На один страшный удар сердца Глеб перестал быть рукой при огне и едва не стал огнём при ниоткуда – чужая ярость залила глаза, и захотелось спалить тут всё, и дубильню, и Демьяна, и себя.
«Назад. Назад, я сказал! Это моя рука. Не твоя. Я знаю тебя – ты трус, что мстит за свой страх, тебе мало одного, тебе всегда мало, оттого носители твоей породы и сходят с ума. Но командую тут я». Он осадил жильца не кулаком – узнаванием, как учила чёрная страница, на самом краю, выдирая руль из чужих пальцев, и огонь, рвавшийся во все стороны, сжался обратно в одну ладонь, послушный, злой. Глеб ткнул этой ладонью в того, кто его ранил, коротко, точно, в горло, – и человек осел, дымясь.
Двое оставшихся переглянулись – и дрогнули. Одно дело резать лекаря с ножом. Другое – лезть на бездаря, что плюётся огнём и кладёт твоих, как траву. Они попятились.
А Глеб уже был у дальней стены, у Демьяна. Полоснул скальпелем по верёвкам, выдернул кляп. Десятник, освобождённый, мотнул головой, хватая воздух, и освободившись, он сразу рванулся к валявшейся у костра сабле, своей солдатской выучкой поняв, что бой ещё не кончен.
А шрам не дрогнул. Он один из всех не дрогнул. Он стоял поодаль, у самого выхода, и смотрел на горящих своих, на Глеба, на огонь в его руке – смотрел с холодным, цепким, считающим вниманием, и Глеб увидел в этом взгляде то, что было страшнее всех сабель: понимание. Этот человек не побежал в панике. Этот человек видел. И запоминал.
Он понял. Он видит, что я не лекарь с ножом. Он видит огонь. И он не из тех, кто умрёт от ужаса, – он из тех, кто унесёт увиденное хозяину. Северцев пошлёт за лекарем-бездарём, а вернётся к нему весть про лекаря, что жжёт чужой Силой. Про носителя. Если этот уйдёт – через него узнает Северцев, а через Северцева, рано или поздно, и весь свет, и Орден без всякого ловчего. Его нельзя выпустить.
И жилец, услышав это, возликовал – добыча, гонись, жги, дай мне его, – и потянул Глеба к выходу, за уходящим, обещая лёгкую охоту и сытость.
И тут Глеб встал.
Шрам, увидел, что добыча ушла, а люди мертвы или бегут, и не полез один на огонь. Он коротко, без слова, скользнул в провал ворот и канул в туман – быстро и бесшумно; уходить он умел.
Глеб мог броситься следом. Один язык огня в спину – и свидетеля нет, и тайна цела. Жилец рвался туда всем своим жадным существом, суля, что это легко. И на один удар сердца Глеб качнулся за ним – к выходу, к погоне, к лёгкому решению.
Но за спиной, у стены, держась за саблю, шатался Демьян – битый, едва на ногах, и если Глеб уйдёт в туман за шрамом, отдавшись огню и охоте, он бросит своего тут, среди дымящихся тел, одного, как уже почти бросил однажды. А ещё – он чуял это нутром – если он сейчас побежит за кровью, отдавшись жильцу, тот, уже раздувшийся от смертей, уже почти севший за руль, на охоте возьмёт верх до конца, и назад вернётся уже что-то чужое, носившее его имя. Сходят с ума не оттого, что много жгут. Оттого, что один раз позволяют огню решать – и больше не отнимают руля.
– Стой, – сказал он вслух, обращаясь к жильцу. Шрам уже сгинул. – Хватит. Он ушёл. Пусть. Я не побегу за ним твоими ногами.
И не побежал. Он отвернулся от тумана, от ушедшего свидетеля, от целой своей тайны – и шагнул назад, к Демьяну. Выбрал своего и свой рассудок, а тайну отдал. Отдал, зная цену: где-то в тумане уходил человек, что унесёт Северцеву, а там и дальше, весть о лекаре, который жжёт. Глеб сам, своей волей, распахнул дверь, которую год держал на замке, – чтобы не сжечь себя и не бросить своего. Иначе не выходило. В этом городе всё было наперстянка.
Потом разом навалился привычный откат. Огонь, отданный, выпитый из Зерна досуха, забрал своё: ноги подкосились, в глазах потемнело, обожжённые изнутри ладони свело, и Глеб тяжело сел прямо там, на грязный пол дубильни, среди тел и гаснущих угольков. Жилец под рёбрами был сыт, тяжёл и почти доволен – он подкормился этой ночью щедро, тремя смертями разом, и Глеб чуял, что стал он от того крупнее, ближе, наглее, и в следующий раз садить его будет ещё труднее. Кровь из плеча текла тёплой струйкой по руке. Во рту стоял чужой вкус – гуще, чем всегда: табак, одеколон, и ещё что-то новое, чего раньше не было, какой-то новый оттенок чужого, будто щёголь в нём после этой ночи проступил ещё на черту яснее.
Демьян доковылял, рухнул на колено рядом, и в разбитом лице его был ужас – не перед врагами, перед Глебом.
– Барин… – Он смотрел на догорающие угли, на тела, на Глебову руку, ещё дымившуюся. – Барин, вы… это что ж было? Откуда у вас… – Он не находил слов, старый солдат, видавший всё. – Огонь.
– Потом, Демьян, – выговорил Глеб через силу, держась за стену, заставляя ноги слушаться. Времени не было ни на огонь, ни на откат, ни на объяснения. Где-то наверху, в каморке у спальни, отмеренный мак подходил к концу, и слабое сердце врага, оставленное без присмотра, доживало последние тихие минуты, прежде чем хватиться лекаря. – Потом всё. Сейчас – встать. Идти. Мне наверх надо, к канцлеру, кровь из носу, не то всё впустую. Подопри меня, и пошли. Мы с тобой, десятник, нынче оба ходячие покойники, коли не успеем. Идём.