Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он подошёл на третий день после той ночи в подклете – подошёл тишиной, какой Глеб сперва не понял.

Демьян не явился.

Уговор у них был простой: раз в день, под предлогом белья или ведра, десятник правдами и неправдами поднимался наверх и показывался Глебу на глаза – на минуту, на полминуты, лишь бы тот видел, что десятник жив и цел, а десятник видел его. Это было всё, что им оставили, и они держались за эту единственную ниточку. И вот в полдень Демьян не пришёл. И в вечер не пришёл. И к ночи – не пришёл.

Глеб сказал себе, что мало ли: не пустили, заняли работой, захворал. Сказал – и не поверил себе ни на грош. Демьян не из тех, кто пропускает свой пост по лени; Демьян приполз бы наверх и на карачках, лишь бы не дать командиру повода тревожиться. Раз не пришёл – значит, не смог. А не смочь в этом доме можно было от одного.

Он спустился сам – впервые за все эти дни оставив канцлера, и оставив с расчётом: дал Острожскому на ночь двойной боярышник и малую долю мака, чтоб тот спал крепко часов до утра, проверил пульс – держится, – и только тогда, заперев в себе тревогу, сошёл вниз, в крыло, где жил прежде с Демьяном. Шёл буднично, с лекарским коробом, будто за оставленным снадобьем, – чтоб чужому глазу не за что было зацепиться.

Каморка Демьяна была пуста. Лежанка прибрана по-солдатски, палаш на месте – и это было хуже всего: Демьян не ушёл бы своей волей без палаша. Значит, не своей. Значит, увели тихо, не дав взять оружие, или увели так, чтоб думали – сам отлучился.

А на лежанке, на солдатском сером сукне, лежало то, чего тут быть не могло, – и от чего у Глеба похолодело в груди вернее, чем от орденского клейма. Лоскут. Маленький, оторванный от рукава, заскорузлый по краю бурым. И поверх лоскута – уголёк, которым кто-то начертил прямо на сукне три знака: грубый крест, под ним кривую черту и точку. Метку. Адрес.

Глеб смотрел на эти знаки, и в нём холодно, ясно складывалось всё. Лоскут от Демьянова рукава, в крови. Уголёк. Метка-адрес углём – их же манера, я сам так чертил Демьяну дорогу к Семи Мостам когда-то. Они оставили мне весточку, нарочно, по-нашему, чтоб я понял без слов. Демьян у них. И они зовут меня прийти за ним. Сюда. Это не похищение ради Демьяна. Демьян им не нужен. Демьян – приманка. Им нужен я.

Он стоял над меткой, и в нём боролись двое.

Один был лекарь, холодный, расчётливый, тот, что выжил две войны и эту жизнь, и этот лекарь говорил ясно и беспощадно. Это западня. Открытая, нарочная, тебе её и не прячут. Они знают про тебя одно: что ты бросишь всё и придёшь за своим. Так уже было. В тот раз ты послал Демьяна в ночь – и его пороли клинками под ребро. Теперь они переменили ход: зовут тебя к Демьяну. Та же рука. Тот же расчёт на твою привязанность. Не ходи. Своего ты не спасёшь; погубишь себя, а с собой – канцлера за стеной, а с канцлером – север, Зориных, всё. Один ты у всех. Не ходи.

А другой был не Глеб даже – Сергей, тот, что сорок один год вытаскивал чужих из-под колёс и с того света, и этот говорил без слов, одним нутром, тем, что глубже всякого расчёта. «Демьян. Который закрыл меня в засаде и дополз с распоротым нутром. Который не уберёгся, потому что я его послал. Которого я уже один раз отдал чужим ножам своим умным расчётом. Своих не бросаю. Я не для того его с того света тянул, по селезёнке руками шарил, кулаком сердце выбивал, чтоб теперь оставить его в чужом подвале – потому что так умнее».

И Глеб, который умел просчитывать всё, в этот раз не стал просчитывать.

«Я знаю, что это западня. Знаю, что они на то и бьют – на то, что я приду. И всё равно приду. Потому что человек, который бросает своих, чтоб уцелеть, уже просто живое тело, и спасать ему в себе нечего. Аглая говорила: чем сильнее ты, тем больше ты один. Может, и так. Но не такой ценой. Не Демьяном».

Он не пошёл безоружным и не пошёл сломя голову – расчёт в нём не умер, только перестал быть главным. Прежде всего вернулся наверх, тихо, и сделал то, без чего идти было нельзя: проверил спящего канцлера ещё раз. Сердце держало ход, мак держал, до утра волк проспит. Час, может, два у Глеба было – столько, на сколько он мог отлучиться, не убив врага своим отсутствием. Если не вернётся к утру, если канцлер проснётся один, без него, разволнуется, хватится, – сердце может и сорваться. «Час. У меня час на то, чтоб сходить в их западню, вынуть оттуда Демьяна и вернуться, пока этот не проснулся. Невозможный час. Но другого нет».

Из дома он вышел чёрным лазом для прислуги, который приметил загодя по старой привычке всегда знать второй выход. У ворот стояли глаза. В лекарском коробе у него лежал скальпель – тонкий, острый, привычный руке, не сабля, но в умелой руке хуже сабли. Больше ничего. Ни Печати, которую нельзя светить, ни эха, которое нельзя выпускать. Только нож да голова да час времени.

Метка вела в Кожевенный тупик, в самый низ, к воде, туда, где кончался ремесленный ярус и начинались гнилые задворки, склады да заброшенные дубильни, в которых днём смердело, а ночью не было ни души. Хорошее место, чтоб взять человека без свидетелей. Глеб шёл вниз сырыми проулками, и чем ниже спускался, тем гуще делался речной туман, этот, в котором он недавно прятал тягу от орденского, – и тем яснее он понимал, что делает именно то, чего от него ждут: один, в ночь, на их землю.

Туман глотал звуки, и собственные шаги возвращались к нему глухо, будто шёл он по дну. Справа плескала о сваи чёрная вода, где-то в гнилье прошуршала крыса. Он считал на ходу не шаги – удары: своего сердца, что частило не от ходьбы, и того, дальнего, чужого, спящего за стеной наверху, к которому был привязан и от которого уходил всё дальше с каждым шагом вниз. «Час. Полчаса уже съел дорогой. Осталось полчаса – войти, вынуть Демьяна, выйти и взбежать наверх прежде, чем волк откроет глаза». Счёт был невозможный, и Глеб его не пересчитывал: либо успеет, либо нет, а гадать на ходу – терять это время.

Один раз, на полпути вниз, он остановился. Не от страха – от ясной холодной мысли, что всё это уже было. Тот же туман, та же ночь, та же чужая воля, что гонит своего человека в проулок под ножи. Только в тот раз он сам послал Демьяна, рассудив умно, и Демьян едва не умер. «А теперь иду сам, и тоже потому, что так рассчитали другие. Они дважды разыграли меня одной картой – моими своими. И дважды я её принял, зная, что меня бьют ею. Что ж. Видать, эта карта и есть я. Пусть поглядят, какова она в деле». Он не повернул. Пошёл дальше, вниз, в туман.

Дубильню он узнал по вони – мокрая кожа, известь, гниль. Низкое длинное строение у самой воды, без окон, с провалом ворот. Внутри, в глубине, теплился свет – не фонарь, костерок, и в неровном этом свете Глеб, не доходя, разглядел то, ради чего шёл: у дальней стены, на коленях, со скрученными за спиной руками и тряпкой во рту, темнел Демьян. Живой – Глеб увидел движение его груди. Живой, но битый: лицо в крови, и держали его на виду, у света, нарочно – приманкой, чтобы добыча увидела и вошла.

И добыча вошла.

Глеб ступил в провал ворот, в тёплую вонь дубильни, и из темноты по обе стороны от него, неслышно, со всех сторон, отделились от стен люди – не двое, не трое, он насчитал сразу пятерых, поджарых, привычных, с короткой сталью в руках. А от костра, от Демьяна, навстречу Глебу шагнул шестой, неспешно, по-хозяйски, и в свете костра Глеб увидел через всё лицо его, наискось через бровь, белый старый шрам.

Та же рука. Тот, кто послал ножи на Демьяна в тёмном проулке. Тот, кого Демьян поклялся достать. Стоял теперь перед Глебом, спокойный, как человек, у которого всё идёт по уговору, и смотрел без злобы, с тем деловым вниманием, с каким мясник глядит на скотину, прежде чем взяться за дело.

– Пришёл, лекарь, – сказал он негромко, и в голосе не было ни торжества, ни вопроса, одна спокойная сытость. – А говорили, ты умный. Умный бы не пришёл за солдатом. – Он чуть повёл рукой, и шестеро по бокам сузили круг, отрезая Глебу ворота за спиной. – Да только все вы, умные, на одном глупы: на своих. Мы на том и берём. Ну, иди сюда. Поговорим про канцлерово здоровьичко. Ты ведь про него всё знаешь, лекарь. Всё нам и расскажешь.

1458
{"b":"982732","o":1}