Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Три недели. Потом — закрыто без замечаний.

Себастиан вытащил сигареты, закурил, прикрывая огонёк ладонью от ветра, и долго смотрел на серую воду.

Первым, что он почувствовал, была злость. Такая, от которой ломит в челюсти. Он два года полз к этому человеку. Прага, Вацлав, внуки Вацлава, Мехико, бармен с разбитым носом, самолёт, записка в кулаке. Он строил кардиналу дело — а кардинал, оказывается, всё это время был чист. Не покрывал. Проверял.

Злость держалась примерно с полминуты.

А потом ушла, и на её место медленно, как прилив, поднялось нечто гораздо более приятное.

Стоп. Стоп, Жан-Пьер. Ты смотришь не с той стороны.

Он положил сигарету на край пепельницы и сложил руки на столе.

Что у него было вчера? Кардинал-покровитель. Фигура сильная, укоренённая, со связями по всему Ватикану. Если бы Конти знал про Мендосу и покрывал — это был бы сговор, да. Красиво. Но сговор — это соучастие, а соучастник всегда защищается вместе с сообщниками. У грязного кардинала есть другие грязные кардиналы. Они держатся друг за друга, потому что тонут вместе. Такого можно топить полгода и не утопить.

А что у него сегодня?

Сегодня у него кардинал, который проверил лично и лично поручился.

Себастиан очень медленно выдохнул дым в сторону моря.

Не соучастник. Дурак.

Куратор Жандармерии, представитель Святого Престола, человек, который на конклаве отбивался от Лопеса, ставя на кон репутацию Ордена, — взял и поставил свою подпись под чистотой человека, который в тот момент уже месяц как работал на Москву. Причём не по недосмотру. Не по чужому докладу. Он сомневался, он проверял, у него была ровно та же интуиция, что у Себастиана, — и он ей не поверил.

Соучастника защищают. Обманутого не защищает никто. От обманутого избавляются свои, тихо, с сочувственными лицами, потому что он больше не гарантия, а риск.

И самое лучшее, — подумал Себастиан, чувствуя, как в груди разливается ровное тёплое удовлетворение, — самое лучшее, что он теперь никогда не станет проверять снова.

Вот в чём была настоящая ценность этой строчки. Не в компромате. Человек, который один раз усомнился и получил чистый ответ, второй раз сомневаться не будет — он уже потратил на это своё сомнение. Он закрыл вопрос для себя. И теперь любой, кто придёт к кардиналу с подозрениями по Мендосе, получит не разбирательство, а раздражение: этот вопрос изучен, брат, не отнимайте у меня время.

Конти будет защищать Мендосу яростно, публично, всем весом — и совершенно искренне.

Идеальный поручитель.

Мне не нужен компромат на тебя, Ваше Высокопреосвященство. Мне вообще ничего от тебя не нужно. Мне нужно только, чтобы ты продолжал делать ровно то, что делаешь.

Себастиан поднял бокал и допил вино.

Он вдруг понял, что последние два месяца шёл не туда. Копал под кардинала, искал деньги, санкции, подписи, письма. Тратил Донати на секретариат Конти. А всё это было лишнее — потому что доказательства измены Мендосы сами по себе и есть удар по Конти. Не нужно ничего доказывать про кардинала. Нужно доказать про майора — и кардинал упадёт следом, без единой отдельной бумажки, просто потому, что поручился.

Один выстрел. Две фигуры.

Ветер переменился и потянул с моря сильнее. Он поплотнее замотал шарф.

Значит, всё внимание на Мехико. Не на камеры и не на свидетелей — это он уже прошёл, там больше ничего нет. Нужна связь с Москвой, такая, которую нельзя списать на совпадение. Камилла. Заброшенный торговый центр. Тот, с кем он там встречался.

Дюваль и Рено сидели там уже вторую неделю и жаловались на дождь.

Себастиан подтянул планшет и напечатал Донати короткое сообщение: закрыть направление по секретариату, вернуться к транспортной аналитике по Западному полушарию. Мальчик обрадуется — ему та работа нравилась больше.

Потом стёр строчку про проверку четырнадцатого ноября из присланного файла, сохранил себе отдельную копию в защищённый раздел и убрал планшет в карман.

Официант принёс счёт. Себастиан оставил на блюдце вдвое больше нужного.

— Придёте ещё, сеньор?

— Обязательно, — сказал он. — Мне здесь нравится. Тихо.

Он вышел на набережную и пошёл в сторону порта, против ветра, засунув руки в карманы пальто. Сердце работало ровно. Ни одышки, ни тяжести в груди — впервые за пятнадцать лет он мог пройти три километра по ветру и не остановиться.

Он поймал себя на том, что идёт слишком легко, и заставил себя сбавить шаг.

Интерлюдия VI. Владивосток.

Интерлюдия VI. Владивосток.

Владивосток. Двадцать второй этаж башни «Аякс-2», закрытая терраса. Февраль, Пятнадцатый год после Контакта.

Стекло гудело. Шторм пришёл с юго-востока в четвёртом часу пополудни, и теперь залив внизу казался не водой, а чем-то шевелящимся и грязно-серым, с длинными белыми прожилками. Волна доставала до нижнего яруса набережной и уходила обратно, оставляя на бетоне мокрые чёрные языки. Дальше, за мысом, не было видно вообще ничего — только сплошная серая хмарь, в которой изредка проступали и снова растворялись огни Русского моста. Сам мост выделялся подсветкой: две ниточки холодного белого света, уходящие в серое никуда. По ним, беззвучно шли машины. Снега не было — его тут же сдувало. Он задерживался только в подветренных углах, длинными жёсткими наносами. На террасе, за двойным стеклом, было двадцать три градуса тепла и пахло кофе. Сати сидела, подобрав под себя одну ногу, и смотрела вниз.

Владивосток за пятнадцать лет вырос вверх и стал похож на что-то среднее между Сингапуром и Мурманском. Стеклянные башни на сопках, между ними — обшарпанные пятиэтажки семидесятых, которые никто не сносил. Автоматические краны в новом порту работали и в шторм. За Артёмом был виден низкий белый купол термоядерной станции — ни одной трубы.

— Красиво у вас, — сказала она.

— Да какой красиво, — отозвалась Анна. — Третий день здесь, до сих пор не привыкла. В Питере не в пример лучше.

— Я представляла вас иначе, — сказала Анна.

— Старше?

— Занятее. Я читала ваши работы и думала, что вы в клинике пропадаете сутками.

Сати отпила кофе.

— Я и пропадала. Три года назад меня повысили.

Она поставила на стол две чашки, села напротив и подтянула к себе кейс. Сати посмотрела на неё. Майору Юниной было сорок четыре года. Напротив Сати сидела девушка лет двадцати с небольшим: пушистые ресницы обрамляли небесно-голубую синь глаз, высокие точёные скулы выдавали германскую кровь их обладательницы. Густая каштановая грива волос непослушным водопадом ниспадала на хрупкие плечи. Выдавали её только глаза. Не цветом и не сеткой вокруг — сетки не было. Просто в них плескались все прожитые сорок с лишним лет – непростых лет.

— Процедуры, мисс Анна? — спросила Сати.

Анна улыбнулась — быстро, без тени смущения.

— Процедуры. Очередные, как действующему офицеру. У нас по регламенту раз в двадцать лет, а меня поставили в очередь вне очереди, простите за каламбур. За заслуги перед Отечеством. Ну я и не отказалась, а то уже спина, колени.

— И как?

— Странно. — Анна отпила кофе. — Первые месяцев восемь всё время боялась, что это всё как-то знаете, ну, отвалится. Просыпалась и проверяла, могу ли встать без боли. Потом привыкла. Хуже другое: люди перестали разговаривать со мной всерьёз. Молодая девочка в кабинете. Каждый раз десять минут объясняю, что мне сорок четыре, и ещё десять — что нет, я не из этих, у меня служебная.

— Давайте к делу – сухо кивнула Сати.

Анна открыла кейс. Внутри лежал одиночный терминал — тяжёлый, тёмный, без маркировки, с механическим замком под ключ. Она повернула ключ, подняла крышку и развернула экран.

— Задача та же, что я вам писала. Мне нужно сохранить конкретный участок памяти при внешнем деструктивном воздействии. Носителя защитить не могу. Мне нужен след.

— Я вам ответила: защитить нельзя.

1125
{"b":"982732","o":1}