— То есть да.
— То есть я вам не отвечу.
Мендоса медленно кивнул. Он посмотрел на подростка в серой толстовке. Майкрофт держал кружку обеими руками и очень внимательно разглядывал мох под ногами.
— Сеньор Холмс.
— Подполковник?
— Вы сказали: мы присматриваемся к вам почти год.
— Ага.
— Год — это с тех пор, как я начал искать сеньора Морозова. — Мендоса говорил очень ровно. — А сеньориту Сьенфуэгос привлекли чуть раньше. За месяц до того.
Пауза.
— Я правильно считаю?
Майкрофт поднял глаза.
— Правильно, — сказал он.
— Хорошо, — сказал Мендоса.
Он положил ладони на колени и некоторое время сидел, глядя в неподвижные сосны.
Потом усмехнулся — коротко и совсем невесело.
— Знаете, что самое смешное, señores? Я год считал, что это я вас ищу.
Мендоса долго молчал. Потом сказал:
— У меня один вопрос. Последний.
— Слушаю, — сказал Морозов.
— Что станет со мной, когда я приму седьмой уровень?
Морозов открыл рот.
— Нет, — сказал Мендоса. — Не про тело. Про тело вы уже рассказали: сосуды, ткань, накопители, кожа. Я это понял и это меня не пугает, у меня и сейчас половина тела не от матери.
Он поднял глаза.
— Вы сказали — почти божественная мощь. Вот об этом я и спрашиваю, сеньор Морозов. Мне видится ересь в этих словах – тут Мендосу передернуло совершенно искренне. Он перекрестился и хотел было посмотреть на небо, потом что-то вспомнил, посмотрел на Майкрофта и украдкой сплюнул. Морозов помолчал, подбирая слова, и в кои-то веки это было видно.
— Хоакин, я не богослов.
— Я вижу – с сарказмом хмыкнул Мендоса.
— Я могу только сказать, что вы останетесь собой. Личность сохраняется, в этом весь смысл процедуры, иначе мы получили бы то, что получали раньше. Вы будете помнить всё, что помните, и хотеть того же, чего хотите.
— Я не об этом спрашивал.
— Я знаю, о чём вы спрашивали, — сказал Морозов. — У меня нет ответа.
Мендоса повернулся к мальчишке в серой толстовке.
— Сеньор Холмс, ответьте хоть вы.
Майкрофт поставил кружку на мох.
— Я тоже не богослов, — сказал он. — Но я прочитал по этому вопросу всё, что написано за две тысячи лет, потому что предполагал, что вы спросите, и у меня для вас плохая новость: ответы не сходятся. — Он пожал плечами. — Одни говорят, что человек обязан развивать данное ему, потому что талант нельзя зарывать, и это грех. Другие — что желание превзойти отпущенное и есть первородный грех. Августин на вашей стороне, Ириней Лионский скорее нет. Нет ни одного однозначного ответа за две тысячи лет размышлений.
— Это не помощь.
— Это честный ответ, подполковник. Помощи у меня нет.
Он помолчал.
— Я могу сказать только то, что относится к моей части. Никакой божественной мощи вы не получите. Вы получите очень большое количество энергии и очень тонкий контроль над ней. Это не то же самое.
— Объясните разницу.
— Разница в том, что вы не сможете сотворить ничего, — сказал Майкрофт. — Ни одной вещи, ни одной травинки, ни одного живого существа. Вы сможете только разрушать, очень быстро и на очень больших расстояниях. Артём Вадимович сказал «почти божественная мощь», потому что ему так удобнее объяснять, но формулировка неверная. Бог в вашей традиции сначала творил и только потом истреблял. Вы будете уметь вторую половину и не будете уметь первую.
Он посмотрел на Мендосу.
— Я не знаю, ересь ли это. Но на Бога это точно не похоже.
Наступила тишина. Мендоса сидел, глядя на свои руки — большие, разбитые, с содранными костяшками, которые за тринадцать лет не успевали зажить между командировками.
— Хоакин, — сказала Камилла.
— Что.
— Спроси у своего кардинала.
Мендоса поднял голову.
— Я серьёзно, — сказала она. — Ты не можешь спросить, потому что не можешь рассказать. Я понимаю. Но ты ведь всё равно будешь думать об этом каждый день до самой процедуры, а потом ещё лет двадцать после.
Она пожала плечами.
— Так подумай сейчас. Здесь времени сколько угодно.
Мендоса долго не отвечал. Он думал не о богословии. Он думал о том, что кучу лет назад в Коауиле невероятно прекрасная женщина с винтовкой сказала ему про кармические долги, и что он тогда не понял ни слова. О брате Сальваторе, который учил его, что грязную работу кто-то должен делать и что за неё платят не здесь. О том, как он тогда узнал, чем на самом деле занимается его Орден, и как понял, что платить, оказывается, будет не за то. И о том, что если из девяти миллиардов подходит он один, то отказ ничего не отменяет. Задача просто останется нерешённой.
— Хорошо, — сказал он.
Морозов чуть подался вперёд.
— Что «хорошо»?
— Я согласен.
— Хоакин, — сказал Морозов. — Мне нужно, чтобы вы понимали, что…
— Я понимаю, — сказал Мендоса. — Я не понимаю только одного, сеньор Морозов, и не пойму, наверное, никогда. Но с этим я разберусь сам.
Он встал и поднял упавший табурет.
— Когда начинаем?
Барселона. Конец февраля.
Море было цвета старого олова. Ветер шёл с юго-востока, ровный и холодный, и волна ложилась на песок длинными плоскими языками, унося обратно клочья бурой пены. Пляж пустовал — только двое стариков в куртках медленно шли вдоль кромки воды, да чуть дальше, у волнореза, кто-то бросал мяч собаке. Отец Себастиан сидел за крайним столиком «Chiringuito Miramar», под свёрнутым до половины тентом, который хлопал на ветру. Перед ним стояла тарелка с остатками bacalao, бокал белого и пепельница. Он сидел в тёмном пальто и шарфе, без сутаны. Со стороны — пожилой человек, приехавший зимой к морю, потому что летом здесь слишком много людей.
Официант — молодой, замёрзший, в тонкой рубашке — поставил перед ним второй бокал и убрал тарелку.
— Не холодно вам, сеньор? Внутри есть места.
— Внутри люди, — вежливо ответил Себастиан.
Парень засмеялся и ушёл. Барселона Себастиану нравилась. Здесь было пусто, и здесь никто не смотрел ему в лицо. Координация средиземноморского направления оказалась именно тем, чем её описал Альварадо: Сардиния, Корсика, отчётность была по трём портам, не было никаких оперативных выездов и медосмотр был раз в полгода. Через одиннадцать недель предстоял очередной.
Он отпил вина и достал из внутреннего кармана планшет. Донати прислал сводку сегодня утром — как всегда, аккуратно, с пометками на полях, с извинениями за то, что не успел свести последний блок. Мальчик работал по четырнадцать часов и был счастлив. Себастиан открыл файл и стал листать. Финансовый анализ орденских структур в Европе, третий квартал. Скука. Ровно та скука, за которой он его сюда и посадил.
И на четвёртой странице — то, чего он не искал.
Внутренняя проверка. Инициировано 14 ноября. Куратор — секретариат кардинала Конти. Объект — спецбатальон, кадровый состав, выборочно. Закрыто 3 декабря без замечаний.
Себастиан остановился.
Он открыл приложение. Строчки расходов: командировочные для двух братьев из монастыря Святого Духа, Рим — Толедо — Рим. Оплата архивного доступа. Три дня работы аналитической группы. И в перечне проверяемых, четвёртым по алфавиту, стояла фамилия Мендосы.
Четырнадцатое ноября. Три недели после Веракруса.
Себастиан медленно откинулся на спинку пластикового стула. Тент над головой хлопнул особенно громко.
Значит, ты всё-таки почувствовал, старик.
Он представил себе это без труда. Кардинал Конти, куратор Жандармерии, князь Церкви, человек с сорока годами аппаратной войны за плечами. Ему кладут на стол сводку по ограблению в Мексике. Он читает и что-то ему не нравится — может быть, то же самое, что не понравилось Себастиану: почему все живы. И он не устраивает шума. Он тихо, своим секретариатом, через своих людей, запрашивает проверку по спецбатальону. Выборочно, чтобы не выделять одного. И вставляет Мендосу четвёртым в список.