— Они вытаскивали.
— Они вытаскивали, пока вы им нужны, — сказал Морозов. — Как только вы перестанете быть нужны, они вас положат в тот же контейнер, в котором возят свои грузы и отправят в Рим. Это не упрёк, Хоакин, это их ремесло. Они честные люди в своём роде.
Он стряхнул пепел.
— А мы можем дать защиту. Настоящую. Не «мы за вас попросим», а такую, при которой вас не тронут, потому что будут знать, чей вы человек. На этой планете нет kryshy более надёжной, чем мы.
Мендоса молчал.
— И, кстати, — добавил Морозов, — я ведь не прошу у вас секретов — Он пожал плечами. — Они, в общем-то, у меня и так на расстоянии вытянутой руки. Хотите, расскажу, сколько у Жандармерии Учителей и сколько из них сейчас на выходах? Или, где хранится кодекс Константина? Мне это неинтересно, Хоакин. Мне это доступно.
Он посмотрел на Мендосу.
— Мне нужны не ваши сведения. Мне нужны вы.
— Что конкретно вы можете мне предложить? — сказал Мендоса.
— Ну наконец-то деловой разговор, — сказал Морозов. Он выпрямился на своём табурете и поднял руку, загибая пальцы.
— Первое. Возвышение.
— У меня четвёртый уровень.
— У вас четвёртый уровень по орденской шкале, а это, простите, совсем другая шкала. — Морозов пожал плечами. — До Мастера вы подниметесь не сразу. Не завтра и даже не в этом году: там операции, там генетический ребилдинг, там, честно говоря, риски и много гемора. А вот до Учителя по нашим протоколам — хоть завтра. По нашим протоколам, а не по вашим ворованным кустарным поделкам, которые вам собирают из того, что удалось утащить, и доводят напильником. — Морозов сказал это без всякого злорадства, как констатацию. — Разницу вы почувствуете в первый же день. И, между прочим, вы сможете обманывать сканеры и томографы. Ни одна медкомиссия Ордена ничего не увидит.
Мендоса медленно поднял бровь.
— Ничего не увидят? Они будут также думать, что я Ветеран?
— В точку.
Он помолчал, переваривая. Это было первое за весь разговор, что его действительно зацепило.
— Второе, — сказал Морозов. — Деньги.
— Мне не нужны деньги.
— Знаю. Тем не менее назову, чтобы потом не возвращаться: сколько угодно, в любом виде. Наличными, золотом, акциями Morgan Trust — они, кстати, сейчас недооценены, советую брать ими. Не хотите на себя — оформим на кого скажете.
Он загнул третий палец.
— Третье. Ваши родные.
Лицо Мендосы заледенело.
— Мехико — ровно продолжал Морозов. — Тётка по матери, Долорес, шестьдесят один год. Двое её сыновей с семьями. Дочь вашей покойной сестры, ей сейчас девятнадцать, учится на медсестру и живёт в таком общежитии, что я бы и врагу не пожелал. Ещё, если я правильно считаю, четверо ваших крестников.
— Сеньор Морозов…
— Я не угрожаю, Хоакин. — Морозов посмотрел на него примирительно и поднял ладони. — Если бы я угрожал, я бы выразился иначе, и вы бы это поняли. Я предлагаю. Мы можем вывезти их всех сюда. Новые документы, новые имена, нормальное жильё, работа, учёба для девочки. Не через год — в течение двух месяцев.
Он стряхнул пепел.
— Они не будут знать, откуда это всё. Догадаются – быть может, но точно знать не будут. И вас там рядом не будет — так безопаснее для всех.
Мендоса долго молчал.
— Это всё?
— Это всё, что могу предложить я, — сказал Морозов.
Он посмотрел куда-то мимо, за плечо Мендосе.
— Майки.
— Возвращаю, — сказал Майкрофт.
И Мендоса вспомнил. Это было не воспоминание в обычном смысле — оно не всплыло и не проступило, оно просто оказалось на месте, как будто лежало там всё время: она появилась в симуляции полчаса примерно назад, они поболтали. Она курила и этот легкий запах, на грани восприятия, был единственным свидетельством, на которое он не обратил внимания.
Мендоса очень медленно повернул голову. Камилла сидела в двух шагах, положив ногу на ногу, и смотрела на него с выражением бесконечного терпения.
— Привет ещё раз, Хоакиньо, — сказала она. Он поднялся с табурета так резко, что тот упал.
— Сеньор Холмс, — сказал Мендоса очень ровно. — Что вы сейчас сделали?
— Временно исключил её из вашего сознательного восприятия, — сказал Майкрофт, не поднимая глаз от кружки. — Она была здесь, вы её видели и не отмечали. Я вернул как было.
— Зачем?
— Чтобы вы слушали Артёма Вадимовича, а не её.
— Зачем, — повторил Мендоса.
Мальчишка наконец посмотрел на него.
— Потому что если бы продолжали помнить о мисс Сьенфуэгос, — сказал он, — дальше разговора бы не было. Вы бы разговаривали с ней. Про то, где она была эти месяцы, почему не звонила и что вообще происходит. И мы потеряли бы всю содержательную часть, а у нас её много. Эти ваши эмоции…
Он пожал плечами.
— Я вас не обманывал, подполковник. Я вас сорганизовал.
Мендоса стоял.
— Вы можете это сделать со мной в любой момент.
— Здесь — да.
— А не здесь?
— Это сложный вопрос, — сказал Майкрофт, болтая ногами. — Давайте вернёмся к нему позже.
— Хоакин, — сказала Камилла. — Сядь.
Он не сел.
— Год, — сказал он — ты исчезла в Мехико через неделю после того, как свела меня с Элиасом. Я думал, тебя убили. Я поднял всё, что мог поднять, я запрашивал всех. Ты исчезла чисто.
— Я очень старалась, — сказала Вдова.
— Ты хоть понимаешь…
— Понимаю. — Она смотрела на него снизу вверх, спокойно. — Садись, Хоакин. Ты стоишь надо мной как надзиратель, а мне это не нравится ещё с Тихуаны.
Он поднял табурет и сел.
— Я улетела, потому что мне надо было исчезнуть, — сказала Камилла. — Насовсем. Ты знаешь, сколько у меня к тому времени было открытых счетов? Ни один из них нельзя было закрыть переговорами. Я подчистила всё, что могла, и уехала туда, где меня не искали бы никогда.— Сюда. — Она чуть усмехнулась. — Ты бы видел моё лицо в первые месяцы, когда пошёл снег и не кончался, и не кончался.
Мендоса молчал.
— Через полгода я снова встретилась с сеньором Морозовым, — сказала она.
Мендоса поднял голову.
— Снова?
— Снова. — Камилла смотрела на него ровно. — Хоакин, я работала на него и раньше. Я тогда не знала, что это он, — я вообще-то не всегда знаю, на кого работаю, это часть цены.
— Ты мне не говорила.
— Я тебе много чего не говорила. — Она пожала плечами. — У меня было много постоянных заказчиков на всех континентах, и ни об одном я не распространялась. Как ты думаешь, почему я в сорок два года ещё жива?
— Нет. — Мендоса покачал головой. — Ты не просто не говорила, Камилла. Мехико, год назад. Я спросил, кто стоит за Тропой, и ты мне перечислила всех — Лафайеттов, Шрайберов, кого-то там ещё. А потом сказала: «есть ещё один русский, которого не любят упоминать вслух. El ruso Morozoff. Кто он и что он — я не в курсе и знать не хочу. Говорят, имеет отношение к очень высоким кругам в Екатеринбурге».
Пауза.
— Я это помню дословно. Ты сказала «не в курсе».
— Хоакин, — фыркнула она, — а что я, по-твоему, должна была ответить? «Да, милый, это мой заказчик, хочешь, познакомлю»?
— Ты могла промолчать.
Она развела руками.
— Это называется работа, Хоакиньо, тебе ли не знать. Я делала её двадцать лет и делала хорошо. Иначе мы бы сейчас не разговаривали, потому что меня закопали бы ещё лет пятнадцать назад.
Мендоса молчал.
— И, между прочим, — добавила она, — я тебе тогда сказала правду. Просто не всю. Он действительно имеет отношение к очень высоким кругам в Екатеринбурге. — Она кивнула в сторону Морозова. — Он и есть эти высокие круги.
Мендоса перевёл взгляд на Морозова. Русский курил и смотрел на тлеющий кончик сигары с выражением человека, которому неудобно и который собирается это продемонстрировать.
— Сеньор Морозов.
— Да?
— Она работала на вас?
Морозов выпустил дым.
— Подполковник, — сказал он, — есть вопросы, на которые я не отвечаю по причинам деловой этики, как бы это ни было смешно в моих устах.