Глава 8. Восемнадцать дней.
Барселона, орденский координационный сектор средиземноморского направления. Апрель.
Письмо пришло в 11:20, по внутренней почте, с обычным грифом «служебное».
Медицинская служба Ордена. Отцу-экзекутору третьего ранга Себастиану. Уведомление о проведении расширенного обследования. В соответствии с картой наблюдения и заключением от 14.02.40, Вам надлежит пройти полное скринирование 29 апреля с. г. Выезд бригады на место — г. Барселона, координационный сектор. Перенос назначен на основании Ваших обращений от 12.12.39 и 03.02.40; дальнейший перенос не предусмотрен.
Себастиан прочитал это трижды, потом встал, подошёл к окну и открыл его. С улицы ворвался тёплый воздух, пахнущий морем, бензином и цветущими апельсинами. Внизу шли люди. Кто-то на углу продавал мороженое, и очередь стояла до самого перекрёстка. Он вернулся к столу и прочитал ещё раз.
Дальнейший перенос не предусмотрен. Первый раз он пропустил в декабре — уехал в Рим на согласование по Сардинии, оформив командировку задним числом. Второй раз, в феврале, отменил уже сам: сослался на обострение, попросил перенести, брат-медик поохал и перенёс, потому что у отца-экзекутора в карте стояло: «прогноз неблагоприятный». Никто не удивляется, когда умирающий не хочет идти к врачу.
Третий раз не пройдёт. Третий раз они приедут сами, с аппаратурой, и полное скринирование покажет им и сердце и сосуды, и вообще, организм пятидесятилетнего мужчины в теле старика девяноста лет с лишним. Он посчитал в уме. С момента разговора с Альварадо прошло семнадцать месяцев. Ему полагалось умереть три месяца назад. Двадцать девятое. Осталось восемнадцать дней.
Он сидел неподвижно минут двадцать и за эти двадцать минут пересмотрел всё, что у него было. Инсценировать смерть — три недели минимум, деньги, документы, человек с той стороны. У него оставалось около четырёхсот тысяч и ни одного канала, которым он не пользовался бы за последние два года. Уйти к Инквизиции под защиту — они его и придушат потихоньку, чтоб под ногами не мешался.
Прийти самому и сознаться…
Он не додумал. Вместо этого он подтянул к себе планшет, открыл папку с данными по мексиканскому направлению и долго на неё смотрел. Два года. Прага, Карловы Вары, Мехико, Лион, еще раз Мехико, Рим. Подполковник Хоакин Мендоса, спецбатальон Папской Жандармерии. Крот. Доказанный, документированный, с восемью эпизодами, из которых любой один кладёт кардинала Конти на лопатки. А теперь скажи себе честно, Жан-Пьер. Зачем он тебе. Он потянулся за сигаретами и вспомнил, что бросил в феврале — по легенде. Чтобы предъявить? Кому и когда? Через восемнадцать дней у тебя не будет ни звания, ни рясы, ни имени. Ты станешь девяностооднолетним стариком с телом пятидесятилетнего, которого возьмут за незаконное омоложение. И тогда твой крот — это просто громкий скандал, в котором тебе не дадут даже выступить.
Он закрыл папку. А вот нераскрытый крот — это другое дело. Это единственное, что у тебя есть на продажу. И чем дольше он ходит нераскрытым, тем дороже стоит.
Себастиан откинулся в кресле. Кардинал Конти открыто ему покровительствует. Публично, демонстративно, своим именем. Пока Мендоса чист, Конти неуязвим. Как только всё вот это про Мендосу вскроется — кардинал не соучастник, он дурак, а от дурака избавляются свои. Значит, мне нужно, чтобы он ходил свободно. Чем дольше, тем лучше. Мне нужно, чтобы его никто не трогал.
Он посидел ещё немного, глядя на потолок. Потом усмехнулся — коротко и очень невесело. Поздравляю, Жан-Пьер. Ты только что стал вторым человеком на планете, который искренне заинтересован в безопасности подполковника Мендосы. Первым была некая Камилла Сьенфуэгос.
Он открыл расписание рейсов и взял билет в Париж на утро.
Париж. Монмартр, улица Лепик. Три дня спустя.
Апрель в Париже в этом году удался. На Лепик цвели каштаны, и цветение это было особенным — крупное, белое, лезущее вверх воздушными свечами, и в сочетании с холодным ещё воздухом давало тот самый свет, из-за которого сюда сто пятьдесят лет назад приезжали те, кто хотел и умел рисовать.
Кафе стояло на углу, на подъёме, там, где улица заворачивает к мельнице. Столики вынесли наружу впервые за сезон. Пахло кофе, горячим маслом и мокрым камнем. Себастиан пришёл первым и сел спиной к стене. Он не был здесь одиннадцать лет. За одиннадцать лет не изменилось ничего, кроме цен и того, что за соседним столиком сидела компания молодых людей, у которых у всех были одинаковые импланты за ухом, и они очень громко обсуждали какую-то игру.
Полковники пришли вместе, в четверть третьего.
Легран — тот, что отпускал Дюваля и Рено в отпуск за свой счёт, — располнел и поседел, и это было ему к лицу. Второй, Бертье, из технического отдела, наоборот, высох и стал похож на свою собственную мумию. Оба сели, не подавая руки первыми. Обоим было за пятьдесят. Обоих Себастиан учил в десятых, когда у него ещё были собственная фамилия, погоны и кабинет на бульваре Мортье.
— Отец Себастиан, — сказал Легран.
— Жан-Пьер, — сказал Себастиан. — Мы не в Толедо.
— В Толедо я бы вас так и не назвал.
Подошёл официант. Взяли три кофе; Бертье попросил ещё воды, потому что у него теперь болели почки. Некоторое время молчали и смотрели вниз по улице, где между каштанами просвечивал белый купол Сакре-Кёр.
— Хорошо здесь, — сказал Себастиан.
— Пятнадцать лет назад было лучше.
— Пятнадцать лет назад, Морис, везде было лучше. Это я не о Париже, это про нас с вами.
Легран усмехнулся в кофе.
— Я закрываю мексиканский вопрос, — сказал Себастиан.
Он сказал это ровно, как говорят о погоде, и с удовольствием отметил, что оба отреагировали правильно: не переспросили и не обрадовались.
— Отзывайте Дюваля и Рено. Наблюдение снимается полностью. Точку не консервируйте, оборудование вывозите, контакты по местным закроете обычным порядком.
— Совсем закрываете? — спросил Бертье.
— Совсем.
— И объект?
— Объекта больше нет, — сказал Себастиан. — Есть гражданин иностранного государства, который нас не интересует.
Легран поставил чашку.
— Генерал, мы прикрывали вашу операцию восемь месяцев. Двое сотрудников провели почти два месяца в поле за свой счёт, в неоформленном толком отпуске, без прикрытия.
— Я знаю, и не за свой счёт, я им заплатил.
— Дело не в деньгах.
— Дело всегда в деньгах, Морис, — желчно сказал Себастиан.
Официант принёс воду. Бертье выпил половину стакана и поставил его очень аккуратно.
— Хорошо, — сказал он. — Мы закрываемся. Но нам надо будет как-то отчитаться.
— Кому?
— Много кому, — сказал Бертье. — У нас люди работали. У нас будут спрашивать, что это было. Не сегодня, так через год, когда парламентский аудит начнёт сверять отпуска.
— И потом, — добавил Легран, — вы же понимаете, что мы тоже хотели бы знать. Восемь месяцев, генерал Леклер.
Себастиан посмотрел на них поверх чашки. Он смотрел довольно долго — так долго, что Легран начал слегка раздражаться, а Бертье, наоборот, стал очень внимательным.
— Коллеги, — сказал Себастиан наконец, и поставил чашку на блюдце — Я, признаться, думал, что искусству подтирать собственную задницу я вас научил ещё в годы действительной службы.
Где-то внизу по улице проехал скутер. Молодые люди за соседним столиком засмеялись чему-то своему. Легран очень медленно откинулся на спинку стула.
— Понял, — сказал он.
— Не сомневался.
— То есть ничего не было.
— Двое сотрудников в отпуске за свой счёт провели два месяца в Мексике по личным обстоятельствам, — сказал Себастиан. — Отпуск оформлен, приказы подписаны, никаких служебных задач им не ставилось. Если кто-нибудь когда-нибудь спросит, вы искренне удивитесь.
— А если спросят у них?