Ольга сидела очень прямо.
– Тебя за это сожгут, – сказала она.
– Меня за это сожгут, – кивнул Никодим. – Не сразу. Подорожная уйдёт в столбцы, столбцы сверят по осени, и к осени станет видно, что я вёз человека, которого не велено было везти. Полгода у меня есть, а после я в списках буду не Печатник, а тот, кого читают в пепле. – Он впервые усмехнулся, и усмешка у него вышла как трещина в глине. – Оттого я и хочу спросить твоего Калитина прежде, чем это случится. Мне уже недосуг ждать.
Аграфена, слушавшая из смежных покоев, вошла и села, не спросив.
– А если ты орденский подсыл? – сказала она. – Гладко у тебя выходит.
– Гладко, – согласился Никодим. – Кабы я был подсыл, вам бы и подорожная не понадобилась: вас взяли бы на выезде из города со мною вместе, и дело кончилось. Проверить меня вам нечем, боярышня. Тут либо верить Кривой, либо не верить.
– Я Кривой верю, – сказала Ольга. – Тебе – нет. Поедешь связанным.
Никодим поглядел на неё с чем-то похожим на уважение.
– Правильно, – сказал он. – Связанным и повезёте. Возчику руки я и сам бы не доверил.
***
Подводу они снарядили на пятую ночь.
Ольга не поехала. Ей нельзя было исчезнуть из города даже на сутки: за её отсутствие взялись бы прежде, чем за пустой подвал. Она стояла в переулке за северцевскими конюшнями, в чужом плаще, и глядела, как из подвала выводят человека, за которого её род нынче теряет всё.
Ходок шёл сам, придерживая цепь, чтоб не звенела. За зиму он высох, но любезности не потерял.
– Ольга Никитична, – сказал он тихо, и она вздрогнула, потому что имени её он знать не должен был. – Простите, что без поклона, руки заняты. Не скажете ли, сколько я нынче стою?
Голос у него вышел на полтона выше, чем он хотел, и он сам это услышал: помолчал, сглотнул и повторил ровнее, будто выправляя строку.
– Сколько я стою?
– Вы много стоите.
– Это я и сам чую. Меня всю зиму держали, как держат последнюю бутыль в погребе. – Он поглядел на закрытую подводу, на орденский возок, на возчика в сером. – А везёте вы меня, стало быть, на север. К лекарю.
Ольга ничего не сказала.
– Не пугайтесь, я не догадливый, я считать умею, – сказал ходок. – Больше в свете нету места, где бы меня не выкупили и не удавили в первую ночь. – Он подумал и добавил уже без всякой любезности: – Я туда поеду охотно. Тут меня отдадут, а там я нужен. Нужному живётся дольше.
Его усадили и заперли.
Никодим сел рядом, и Кузьма при нём связал ему руки перед собой, длинной вязкой, чтоб под рогожей не видно было. Никодим на это только кивнул и подставил кисти.
– Подорожная под рогожей у левого борта, – сказал он Кузьме. – Как окликнут, доставай не спеша и подавай двумя руками. – Он поглядел на обрубок и не смутился. – Одной подашь. Двумя тебе не с чего.
Подвода тронулась. Кузьма поехал верхом обочь, чуть отстав, держа повод одной рукой и подтянув стремя короче обычного, чтоб сидеть крепче.
Ольга простояла в переулке, покуда не смолкли колёса.
Дома она села за стол, придвинула лист и написала два письма.
Первое было в приказ: род Зориных подтверждает, что не имеет касательства к вывозу и не осведомлён о судьбе поименованного лица. Она посыпала его песком прежде, чем высохли чернила.
Второе она написала Эльжбете. В нём говорилось, что дело кончено, ходока увезли в вотчину под Псков и что Ольга благодарит за молочника.
Псков был ложью. Псков был той пустышкой, которую она держала с самой их первой сделки: чистой, безобидной и никому больше не сказанной.
Если на псковской дороге кто-нибудь станет спрашивать закрытую подводу, значит, у Эльжбеты течёт. И значит, знать про это Ольга будет прежде, чем это будет стоить ей жизни.
Она посыпала письмо песком, стряхнула и позвала человека отнести.
Потом задула свечу и осталась сидеть в темноте, слушая, как в пустом доме не спит никто, кроме неё.
***
Первую орденскую заставу подвода прошла за два часа до света, на выезде с Ямского тракта, где стояли рогатки и горел костёр.
Их окликнули с двадцати шагов. Возчик придержал, как придерживают сорок раз в год, и не стал глушить движение вовсе, чтоб не выказать усердия.
– Стой. Чьи?
Из-под рогожи у левого борта Никодим сказал негромко, не подымая головы:
– Отвечай: орденские, из столицы, с арестантом в северное подворье. И не добавляй ничего, о чём не спросят.
Кузьма сказал ровно это.
Серый подошёл, поднял фонарь и посветил сперва в лицо возчику, потом Кузьме. Он был молодой и, судя по тому, как держал фонарь, стоял тут не первую ночь и замёрз.
– Подорожную.
Кузьма нагнулся, вынул из-под рогожи узкий свиток и подал. Одной рукой. Серый глянул на пустой рукав, глянул на обрубок и на мгновение задержался, а Кузьма сидел и смотрел прямо перед собой, как смотрят люди, которым надоело, что на них смотрят.
Потом серый опустил фонарь к сургучу.
В лицо арестанту он так и не посветил. Он вёл ногтем по строке, сверяя чин и число, и лицо у него было скучное: он проверял печать, а не человека, потому что печать проверить можно, а человека нельзя, и потому что за неверную печать с него спросят, а за верную не спросят никогда.
На имени арестанта ноготь остановился.
Не надолго – на то время, за какое можно вдохнуть. Серый не переспросил, не поднял глаз и не потянулся к рогоже. Он просто задержался, будто это имя ему где-то попадалось, и не вспомнил где, и поехал ногтем дальше.
Кузьма это увидел. И ничего не сделал, потому что делать было нечего.
– Проезжай.
Он вернул свиток и пошёл к костру, и на полпути обернулся.
– Погоди. Чего вас двое при возчике? По росписи на арестанта положено трое.
Под рогожей стало очень тихо.
– Третий занедужил в дороге, – сказал Кузьма. – Мы его в Клину оставили, у станционного смотрителя. Он в столбцах будет, коли справишься.
Серый постоял. Считать он умел, а перепроверять в четвёртом часу ночи, стоя на ветру, не хотел, и в этом Никодим не ошибся, когда полдня вбивал Кузьме в голову три ответа на три вопроса.
– Ладно, – сказал он. – Проезжай. И смотри, чтоб на Твери его у вас не пересчитывали, там приказный лютый, он и на подорожную поглядит, и в подводу залезет.
Подвода тронулась.
Кузьма проехал шагов сто, прежде чем сумел разжать кулак на поводе, и только тогда почуял, что промок под кафтаном насквозь.
– Хорошо ответил, – сказал Никодим из-под рогожи. – Только про Клин ты сам придумал, а я тебе так не велел.
– Так поверил же.
– Поверил, – согласился Никодим. – Оттого и худо. Теперь запомни: коли на Твери спросят то же, ты обязан сказать про Клин слово в слово, что сказал нынче. Они это сличают. Одна складная выдумка держится ровно до второй заставы, где её просят повторить.
Кузьма помолчал, слушая, как под колесом хрустит наледь.
– Он на имени задержался, – сказал он. – Ногтем вёл, вёл и стал. Чьё там имя написано?
– Моё дело чьё, – сказал Никодим. – Тебе довольно, что оно верное и в столбцах есть.
– Мне не довольно. Мне с этой подорожной ещё до Твери ехать.
Под рогожей помолчали.
– Ладно. Там имя человека, которого я сам и прочёл в пепле, четыре года тому. Сожжённых из списков не вычёркивают год и два, покуда дойдут бумаги, а то и вовсе не вычёркивают, потому что некому. Я и беру мёртвых: мёртвого не ищут, мёртвый нигде не всплывёт и ни в чём не сознается.
– А ежели кто помнит, что того сожгли?
– Тогда он решит, что перепутал. Люди чаще думают, что перепутали, чем что при них везут мертвеца. – Никодим помолчал. – Но ты запомни, что он задержался. Я это тоже слышал, по тому, как он замолчал.
Кузьма оглянулся.
Позади, у рогаток, серый стоял к костру спиной и всё ещё глядел им вслед.
Глава 19 Мёртвое имя
До Твери они шли три дня и ни разу не легли под крышу.
Никодим не велел. Постоялые дворы, говорил он из-под рогожи, тем и хороши, что там тепло, а тепло человека распускает: за столом он говорит лишнее, а хозяин слушает и после отвечает на вопросы приезжих, потому что хозяину с приезжими жить. Ночевали в поле, у подводы, по очереди. Кузьма спал плохо и просыпался от всего: от птицы, от того, что колесо оседало в подтаявшую колею, от собственной руки, которой не было и которая ныла.