Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Ольга сидела очень прямо.

– Тебя за это сожгут, – сказала она.

– Меня за это сожгут, – кивнул Никодим. – Не сразу. Подорожная уйдёт в столбцы, столбцы сверят по осени, и к осени станет видно, что я вёз человека, которого не велено было везти. Полгода у меня есть, а после я в списках буду не Печатник, а тот, кого читают в пепле. – Он впервые усмехнулся, и усмешка у него вышла как трещина в глине. – Оттого я и хочу спросить твоего Калитина прежде, чем это случится. Мне уже недосуг ждать.

Аграфена, слушавшая из смежных покоев, вошла и села, не спросив.

– А если ты орденский подсыл? – сказала она. – Гладко у тебя выходит.

– Гладко, – согласился Никодим. – Кабы я был подсыл, вам бы и подорожная не понадобилась: вас взяли бы на выезде из города со мною вместе, и дело кончилось. Проверить меня вам нечем, боярышня. Тут либо верить Кривой, либо не верить.

– Я Кривой верю, – сказала Ольга. – Тебе – нет. Поедешь связанным.

Никодим поглядел на неё с чем-то похожим на уважение.

– Правильно, – сказал он. – Связанным и повезёте. Возчику руки я и сам бы не доверил.

***

Подводу они снарядили на пятую ночь.

Ольга не поехала. Ей нельзя было исчезнуть из города даже на сутки: за её отсутствие взялись бы прежде, чем за пустой подвал. Она стояла в переулке за северцевскими конюшнями, в чужом плаще, и глядела, как из подвала выводят человека, за которого её род нынче теряет всё.

Ходок шёл сам, придерживая цепь, чтоб не звенела. За зиму он высох, но любезности не потерял.

– Ольга Никитична, – сказал он тихо, и она вздрогнула, потому что имени её он знать не должен был. – Простите, что без поклона, руки заняты. Не скажете ли, сколько я нынче стою?

Голос у него вышел на полтона выше, чем он хотел, и он сам это услышал: помолчал, сглотнул и повторил ровнее, будто выправляя строку.

– Сколько я стою?

– Вы много стоите.

– Это я и сам чую. Меня всю зиму держали, как держат последнюю бутыль в погребе. – Он поглядел на закрытую подводу, на орденский возок, на возчика в сером. – А везёте вы меня, стало быть, на север. К лекарю.

Ольга ничего не сказала.

– Не пугайтесь, я не догадливый, я считать умею, – сказал ходок. – Больше в свете нету места, где бы меня не выкупили и не удавили в первую ночь. – Он подумал и добавил уже без всякой любезности: – Я туда поеду охотно. Тут меня отдадут, а там я нужен. Нужному живётся дольше.

Его усадили и заперли.

Никодим сел рядом, и Кузьма при нём связал ему руки перед собой, длинной вязкой, чтоб под рогожей не видно было. Никодим на это только кивнул и подставил кисти.

– Подорожная под рогожей у левого борта, – сказал он Кузьме. – Как окликнут, доставай не спеша и подавай двумя руками. – Он поглядел на обрубок и не смутился. – Одной подашь. Двумя тебе не с чего.

Подвода тронулась. Кузьма поехал верхом обочь, чуть отстав, держа повод одной рукой и подтянув стремя короче обычного, чтоб сидеть крепче.

Ольга простояла в переулке, покуда не смолкли колёса.

Дома она села за стол, придвинула лист и написала два письма.

Первое было в приказ: род Зориных подтверждает, что не имеет касательства к вывозу и не осведомлён о судьбе поименованного лица. Она посыпала его песком прежде, чем высохли чернила.

Второе она написала Эльжбете. В нём говорилось, что дело кончено, ходока увезли в вотчину под Псков и что Ольга благодарит за молочника.

Псков был ложью. Псков был той пустышкой, которую она держала с самой их первой сделки: чистой, безобидной и никому больше не сказанной.

Если на псковской дороге кто-нибудь станет спрашивать закрытую подводу, значит, у Эльжбеты течёт. И значит, знать про это Ольга будет прежде, чем это будет стоить ей жизни.

Она посыпала письмо песком, стряхнула и позвала человека отнести.

Потом задула свечу и осталась сидеть в темноте, слушая, как в пустом доме не спит никто, кроме неё.

***

Первую орденскую заставу подвода прошла за два часа до света, на выезде с Ямского тракта, где стояли рогатки и горел костёр.

Их окликнули с двадцати шагов. Возчик придержал, как придерживают сорок раз в год, и не стал глушить движение вовсе, чтоб не выказать усердия.

– Стой. Чьи?

Из-под рогожи у левого борта Никодим сказал негромко, не подымая головы:

– Отвечай: орденские, из столицы, с арестантом в северное подворье. И не добавляй ничего, о чём не спросят.

Кузьма сказал ровно это.

Серый подошёл, поднял фонарь и посветил сперва в лицо возчику, потом Кузьме. Он был молодой и, судя по тому, как держал фонарь, стоял тут не первую ночь и замёрз.

– Подорожную.

Кузьма нагнулся, вынул из-под рогожи узкий свиток и подал. Одной рукой. Серый глянул на пустой рукав, глянул на обрубок и на мгновение задержался, а Кузьма сидел и смотрел прямо перед собой, как смотрят люди, которым надоело, что на них смотрят.

Потом серый опустил фонарь к сургучу.

В лицо арестанту он так и не посветил. Он вёл ногтем по строке, сверяя чин и число, и лицо у него было скучное: он проверял печать, а не человека, потому что печать проверить можно, а человека нельзя, и потому что за неверную печать с него спросят, а за верную не спросят никогда.

На имени арестанта ноготь остановился.

Не надолго – на то время, за какое можно вдохнуть. Серый не переспросил, не поднял глаз и не потянулся к рогоже. Он просто задержался, будто это имя ему где-то попадалось, и не вспомнил где, и поехал ногтем дальше.

Кузьма это увидел. И ничего не сделал, потому что делать было нечего.

– Проезжай.

Он вернул свиток и пошёл к костру, и на полпути обернулся.

– Погоди. Чего вас двое при возчике? По росписи на арестанта положено трое.

Под рогожей стало очень тихо.

– Третий занедужил в дороге, – сказал Кузьма. – Мы его в Клину оставили, у станционного смотрителя. Он в столбцах будет, коли справишься.

Серый постоял. Считать он умел, а перепроверять в четвёртом часу ночи, стоя на ветру, не хотел, и в этом Никодим не ошибся, когда полдня вбивал Кузьме в голову три ответа на три вопроса.

– Ладно, – сказал он. – Проезжай. И смотри, чтоб на Твери его у вас не пересчитывали, там приказный лютый, он и на подорожную поглядит, и в подводу залезет.

Подвода тронулась.

Кузьма проехал шагов сто, прежде чем сумел разжать кулак на поводе, и только тогда почуял, что промок под кафтаном насквозь.

– Хорошо ответил, – сказал Никодим из-под рогожи. – Только про Клин ты сам придумал, а я тебе так не велел.

– Так поверил же.

– Поверил, – согласился Никодим. – Оттого и худо. Теперь запомни: коли на Твери спросят то же, ты обязан сказать про Клин слово в слово, что сказал нынче. Они это сличают. Одна складная выдумка держится ровно до второй заставы, где её просят повторить.

Кузьма помолчал, слушая, как под колесом хрустит наледь.

– Он на имени задержался, – сказал он. – Ногтем вёл, вёл и стал. Чьё там имя написано?

– Моё дело чьё, – сказал Никодим. – Тебе довольно, что оно верное и в столбцах есть.

– Мне не довольно. Мне с этой подорожной ещё до Твери ехать.

Под рогожей помолчали.

– Ладно. Там имя человека, которого я сам и прочёл в пепле, четыре года тому. Сожжённых из списков не вычёркивают год и два, покуда дойдут бумаги, а то и вовсе не вычёркивают, потому что некому. Я и беру мёртвых: мёртвого не ищут, мёртвый нигде не всплывёт и ни в чём не сознается.

– А ежели кто помнит, что того сожгли?

– Тогда он решит, что перепутал. Люди чаще думают, что перепутали, чем что при них везут мертвеца. – Никодим помолчал. – Но ты запомни, что он задержался. Я это тоже слышал, по тому, как он замолчал.

Кузьма оглянулся.

Позади, у рогаток, серый стоял к костру спиной и всё ещё глядел им вслед.

Глава 19 Мёртвое имя

До Твери они шли три дня и ни разу не легли под крышу.

Никодим не велел. Постоялые дворы, говорил он из-под рогожи, тем и хороши, что там тепло, а тепло человека распускает: за столом он говорит лишнее, а хозяин слушает и после отвечает на вопросы приезжих, потому что хозяину с приезжими жить. Ночевали в поле, у подводы, по очереди. Кузьма спал плохо и просыпался от всего: от птицы, от того, что колесо оседало в подтаявшую колею, от собственной руки, которой не было и которая ныла.

1571
{"b":"982732","o":1}