– На север, – сказала она. – К Калитину. В дом, который они не берут силой, потому что им нужен живой хозяин с ключом.
– В единственный дом в этой стране, куда они входят по-хорошему и с поклоном, – сказала Ольга. – И где хозяин их выставил и жив.
– Семнадцать дней пути. Пленный, которого ищут. Дороги, только-только вставшие. Заставы, где сидят серые. – Аграфена перечисляла спокойно, как перечисляют опись. – И если его возьмут на дороге, ты потеряешь и его, и людей, и себя. Уже не по волоску.
– Знаю.
– А Северцев? Ему что достанется? Он к сроку откроет подвал, а подвал пустой. С него спросят.
– Ему достанется правда, которую можно говорить в глаза, – сказала Ольга. – Что мужик сбежал. Пусть кричит, пусть ищет, пусть высечет сторожей. Он даже врать не будет: он и вправду не будет знать, где мужик. Я ему не скажу.
Аграфена откинулась в кресле и посмотрела на внучку так, как смотрят на чужого человека, который вдруг заговорил знакомым голосом.
– Ты это сама придумала, – сказала она. – Не он тебе написал.
– Он мне такого не напишет. – Ольга подтянула к себе чистый лист. – Он бы взял это на себя, и в письме была бы одна строчка: сиди тихо, я справлюсь. Он всегда так пишет. Оттого у него и пальцы сводит.
Аграфена посидела ещё, разглядывая свои руки на коленях.
– Тогда я поеду с ним, – сказала она.
Ольга подняла голову.
– Что?
– Что слышала. Семнадцать дней, дороги дурные, при мужике будет один однорукий да один орденский, которому мы не верим. Меня в лицо не знает никто, я старуха при богомольном платке, а старух на дорогах не смотрят. И считать я умею получше твоего Кузьмы.
– Бабушка...
– Не бабушкой. – Аграфена подняла на неё глаза, и в них не было ни цинизма, ни усталости, а было то, чего Ольга у неё прежде не видела. – Я всю зиму сидела за стеной и говорила тебе, чего не делать. Мне это надоело.
Ольга смотрела на неё и понимала, что старуха не рисуется и поехала бы.
– Нет, – сказала она.
– Отчего?
– Оттого, что если ты уедешь, то в этом доме останусь я одна, и через неделю я подпишу ту бумагу. – Ольга сказала это так, как говорят цифры. – Мне некому будет говорить, чего не делать. Ты мне нужна за стеной, бабушка. Больше, чем на дороге.
Аграфена долго молчала.
– Ишь ты, – сказала она наконец и отвернулась к окну. – Выучилась бить.
Ольга обмакнула перо.
– Кузьма! – позвала она. – Иди сюда. Ты говорил, что верхом управляешься одной рукой. Говорил или хвастал?
***
Северцев принял её в кабинете, где на столе лежали подряды, и подрядов было меньше, чем в январе.
Он постарел за зиму так же, как старели все, кто держал сторону Калитина: лицом всё то же, а вот как садился. Прежде князь садился, занимая кресло целиком. Нынче он сел на край.
– Знаю, зачем ты, – сказал он. – Не проси.
– Я и не прошу его не отдавать.
Северцев поднял на неё глаза.
– Вот как.
– Отдай, – сказала Ольга. – В срок, с бумагой, при свидетелях. Кричи, что отдаёшь под принуждением, и требуй расписку. Пусть весь город знает, что князь Северцев подчинился приказу ордена.
– А мужик?
– А про мужика я тебе ничего не скажу.
В кабинете стало тихо. Северцев смотрел на неё долго.
– Ты хочешь, чтоб я не знал, – сказал он.
– Я хочу, чтоб ты не знал. Тебя спросят, князь. Не приказный – те, что приходят без пара изо рта. И ты будешь стоять и говорить правду, и правда твоя будет та, что ты подвал открыл, а подвал пустой, и что ты не ведаешь. Соврать ты можешь, ты не первый год при дворе. Но им врут плохо.
– А высекут за это меня.
– Высекут. Сторожей, дознание, срам, и подряды у тебя срежут ещё. – Ольга не отвела глаз. – Я пришла попросить, чтоб ты дал себя ограбить и после этого честно кричал, что тебя ограбили. Это всё, чего я хочу, и это много.
Северцев встал, прошёл к окну и стоял к ней спиной.
– Ты понимаешь, что просишь у меня то же, чем меня и берут? – сказал он. – Чтоб я заплатил и молчал.
– Понимаю. Разница в том, кому платишь.
– Разница, – князь коротко хмыкнул. – Твой лекарь так же говорил. Разница да счёт, счёт да разница. – Он обернулся. – В ночь на пятый день я сменю сторожей у подвала. Поставлю двух, каких мне не жаль: пьяницу и того, что глух на левое ухо. Больше от меня ничего. И вот что, Зорина, слушай внимательно, потому что второй раз я этого не скажу.
– Слушаю.
– После того как это выйдет наружу, я тебе больше не заступа. – Он говорил спокойно, и оттого это было хуже. – Не оттого, что рассержусь. Оттого, что меня к тебе близко не подпустят. Я тебя всю зиму прикрывал именем, а с весны имени у меня останется на своих детей и не более. Ты, девка, останешься в этом городе одна с гадючьим клубком, который сама себе и свила.
– Я знаю.
– Ничего ты не знаешь, – сказал Северцев почти мягко. – Одна в столице – это не когда никого нет. Это когда все на месте, кланяются и никто не подойдёт.
***
Человек Аглаи пришёл на третий день, поздно, с чёрного хода, и Кузьма провёл его, не спрашивая имени, потому что имя было в письме.
В письме, полученном ещё по зимнему пути, в январе, когда Ольга только просила Кривую поискать среди орденских тех, кто отравился правдой. Кривая ответила коротко: пошлю, кого сыщу, а пойдёт он долго и не прямо. Он и шёл два с половиной месяца, окольно, через три губернии, ночуя у своих же по подорожным, которые сам себе и выписывал.
Про семь дней Северцева он не знал ничего. Он шёл по своей надобности, и Ольге понадобилось время, чтоб перестать видеть в этом руку судьбы и начать видеть человека, которого можно употребить.
Он оказался немолод, лет пятидесяти, сухой, с большими костлявыми кистями, и одет был в мирское, но неловко: так носят чужое те, кто двадцать лет носил своё. Ольга сразу поняла, где он служил, и не по одежде, а по тому, как он вошёл: не поклонился, а огляделся, отметил окна и двери и только после этого поклонился.
– Никодим, – сказал он. – Кривая писала тебе про меня, боярышня?
– Писала. Три строки.
– Больше и не надо было.
Он сел, куда указали, и положил руки на колени.
– Ты Печатник, – сказала Ольга.
– Я Печатник, – согласился он. – Не бывший. У нас бывших не бывает: пока дышишь, ты в списках, и грамота при тебе. Вот она, кстати. Не поддельная.
Он вынул из-за пазухи узкий свиток с обгоревшим по краю сургучом и положил на стол, и Ольга не притронулась.
– Чего ты хочешь? – спросила она.
– Кривая сказала: у Зориных беда, которую можно вынести только орденскими руками. Я пришёл поглядеть, точно ли она права.
– А чего хочешь ты?
Никодим помолчал.
– Я двенадцать лет читал пепел, – сказал он. – Это чин такой, боярышня, невеликий: после того как сожгут, приезжает человек и разбирает, что осталось, и пишет, что сожгли того, кого надо, и что печать при нём догорела. Костей на пожарище считать никто, кроме меня, не станет. Я двенадцать лет писал: сожжён такой-то, ересь пресечена.
Он замолчал и потёр большим пальцем о согнутые пальцы, коротко, будто пробуя что-то на ощупь. Ольга поняла не сразу. Поняв, отвела глаза: так пробуют, крупна ли зола.
Руки у него при этом не дрожали. Он и не заметил, что сделал.
– А в позапрошлом году я разобрал пепел, где костей было на четырнадцать лет от роду, и печати при них не было никакой, – сказал он. – Я это в бумагу и записал. Бумагу у меня взяли, поблагодарили и написали набело другую, а мне велели подписать. И я подписал.
– И теперь искупаешь.
– И теперь ничего я не искупаю, – сказал Никодим спокойно. – Искупить это нельзя. Я хочу другого. Кривая мне про твоего Калитина написала одно слово, которое я двадцать лет ждал услышать, и я не поверил. Я хочу спросить у него самого, глядя в лицо. Вот и всё, чего я хочу. Свезёшь меня к нему – я тебе за это отработаю, чем умею.
– Чем ты умеешь?
– Возить арестантов, – сказал Никодим. – Я это делал сорок раз. У ордена свои подводы, свои подорожные и свои заставы, и на заставах глядят не в лицо, а в сургуч. Мужика твоего, коли надо вывезти из города так, чтоб его не искали, надо вывезти орденским порядком: закрытая подвода, орденский возчик, подорожная с моей рукой. – Он придвинул свиток на палец. – Я в чине, боярышня. Я такую подорожную выписать вправе. Она будет подлинная, и потому её никто не станет проверять.