Кузьма пожевал губами, как жевал их дед Прохор, которого Ольга не знала и знать не могла, и остался сидеть.
Она вернулась к столу, где под пресс-папье лежало последнее письмо с севера, пришедшее девять дней назад. Она перечитала его столько раз, что могла бы не разворачивать. Дело было не в словах. Дело было в руке: буквы шли медленно, с нажимом, с провалом на середине строки, где перо останавливалось и шло дальше. Так пишет человек, у которого сводит пальцы.
Он ей про это не написал ни строчки.
***
Эльжбета приехала без записки, в наёмной карете, и вошла так, будто дом был её.
– Сукно, – сказала она с порога, снимая перчатки. – Твоё дело вынули из-под сукна, Зорина. Позавчера.
Ольга поставила чашку.
– Позавчера, – повторила она. – А ты приехала нынче.
– Я приехала, как узнала. – Эльжбета села, не дожидаясь приглашения, и оглядела комнату тем взглядом, каким осматривают дом перед торгами. – Не смотри на меня так. Я своё сделала. Дело лежало под сукном всю зиму, лежало бы и до Пасхи, а теперь его вынули не в приказе. Его вынули выше приказа, и мой человек, который держал его под сукном, нынче со мной не разговаривает. Он не сердится, Зорина. Он боится.
– Кого?
– Того, кто велел. – Эльжбета взяла с блюда сухарь, поглядела на него и положила обратно. – У тебя и сухари казённые. Скверно живёшь.
– Скверно, – согласилась Ольга. – Дальше.
– Дальше вот что. Всю зиму по вашему делу возили бумагу и допрашивали мелочь. А третьего дня приехал человек, который не показал ни грамоты, ни лица, посидел с приказным полчаса и уехал. И после этого дело двинулось само, без бумаг. Приказный сидел потом с закрытыми ставнями и не велел пускать никого. – Эльжбета помолчала. – Мой человек стоял в сенях. Пар изо рта у гостя не шёл.
Ольга не позволила себе ни вздрогнуть, ни отвести взгляд.
– Ты понимаешь, что это значит?
– Я понимаю, что это значит для меня, – сказала Эльжбета. – Что я тебе своё дело сделала честно, а после этого гостя мои когти коротки. Дальше моих сил нет.
Она замолчала, и Ольга приготовилась к вопросу, которого ждала с той самой недели, как они ударили по рукам: что он такое, твой Калитин. Аграфена ещё зимой сказала, что этот вопрос придёт не тогда, когда Эльжбете станет любопытно, а тогда, когда ей станет страшно.
Вопрос не пришёл.
– Не спрашиваю, – сказала Эльжбета, будто услышала. – Зимой спросила бы. Нынче не стану: ты не скажешь, а я, узнав, стану дороже мёртвой. Мне про твоего ключа хватило того, что ко мне из-за него ходят люди без пара изо рта. – Она подалась вперёд. – Я о другом спрошу, и ты мне ответь честно, потому что от этого зависит, что мне самой делать. Сколько у тебя времени?
– Считанные дни.
– Так я и думала. – Эльжбета кивнула, будто ей подтвердили цену на торгах. – Тогда слушай, Зорина. Я тебе больше сукна не куплю, у меня нет столько. Но я умею другое: я умею знать, кто куда поехал. Понадобится – спрашивай меня про дороги, не про приказы.
Она встала, взяла перчатки.
– Только одно скажу тебе даром, потому что тебе некому больше сказать. Я тоже держу кое-что при себе, и это кое-что по-твоему называлось бы страховкой. Мы с тобой, Зорина, честные наёмницы, и обе не спим по ночам. – Она пошла к двери и у двери остановилась. – А молочника твоего я тебе верну. Мне это ничего не стоит. А тебе унизительно каждое утро.
Она вышла.
Аграфена подала голос из смежных покоев, не выходя.
– Ей верить нельзя, – сказала она.
– Знаю.
– Она не спросила, – сказала Аграфена. – Я тебе зимой говорила, что спросит в третий раз, а она не спросила и во второй. Это, Оленька, хуже, чем если бы спросила.
– Отчего же?
– Оттого, что перестают спрашивать по двум причинам. Либо струсили. Либо уже знают.
Аграфена вошла, села и разложила на столе три бумаги, не глядя на них: она держала в голове всё, что в них было.
***
– Дело вынули, – сказала Аграфена. – Это половина. Вторая половина хуже, и я ждала до утра, чтоб не говорить тебе на голодный желудок.
– Говори.
– Северцеву прислали требование выдать его пленного. Того самого, из-под кольца. По делу о запретной Печати, для допроса при ордене. – Аграфена подвинула вторую бумагу на палец, всё так же не глядя. – Прислано с приказным, тихо, без огласки. Срок – семь дней.
Ольга ощутила, как у неё стало холодно в кончиках пальцев, и заставила себя разжать кулак под столом.
Она всю зиму отводила от этого пленного орденские глаза: дважды через людей, один раз – собственным именем, отдав его в поручительство, чтоб бумаги ушли не в тот приказ. Ходок был единственным в столице, кто своим голосом говорил про кольцо и про то, чего гладкие хотят от калитинской земли. Без него всё, что знала Ольга, было бабьими словами.
– Отдаст? – спросила она.
– Отдаст, – сказала Аграфена. – Не сразу, поторгуется. Но отдаст.
– Он мне слово дал.
– Он тебе слово дал зимой, когда ему было чем платить. – Аграфена сложила руки. – Девочка, послушай меня внимательно, а после делай что хочешь, я тебе не мать. У Северцева единственный сын. У него откуп на казённые подряды, а подряды подписывают там, где сидят голицкие люди. Он не трус и не подлец. Он князь, у которого посчитали всё, что можно отнять. Ему покажут этот счёт, и он отдаст мужика, которого и так уже выдоил до сухости.
– И мужика удавят в первую же ночь.
– И мужика удавят в первую же ночь, – согласилась Аграфена. – А после придут за тем, кто мужика прятал. И ты знаешь, кто в бумагах записан поручителем по тем самым бумагам, что ушли не в тот приказ.
– Знаю.
– Так вот. Пока не поздно, я тебе повторю то, что говорила в феврале. Отступись от Калитина. Не предай – отступись. Напиши бумагу, что род Зориных не имеет к нему касательства, отдай её в приказ, и с нас снимут половину. Половину, Ольга. Дворник вернётся к нам сам, и молочник, и приглашения. И твоего мальчика это не убьёт: его убить нельзя, ты сама мне это объясняла.
– А потом?
– А потом ты выйдешь за кого укажут, и род будет жить.
Ольга встала и прошла к окну. Двор всё ещё был неметёный, и по проталинам ходили вороны.
– Бабушка, – сказала она. – Ты знаешь, чем они его берут?
– Знаю. Всем, что ему дорого.
– Меня они уже взяли, – сказала Ольга. – Прошлой осенью. Я это только нынче поняла, когда глядела на молочника. Они меня не жгут и не судят. Они просто отнимают у меня по волоску всё, чем я жила, и ждут, когда мне станет легче отступиться, чем терпеть. И самое смешное, что это работает. Я третий день ловлю себя на мысли, что если написать эту бумагу, то в доме станет теплее.
– Так напиши.
– И этим я себя им и отдам. – Ольга обернулась. – Не землю и не имя. Я им отдам то место в себе, откуда я умею считать и решать. После такой бумаги я всякий следующий раз буду выбирать то, что теплее.
Аграфена молчала.
– Ты давеча сказала: он тебе не мать, делай что хочешь, – проговорила она наконец. – Так что ты хочешь делать?
– Я не отдам им ходока.
– Северцев его отдаст, тебя не спросят.
– Северцев отдаст того, кто у него в подвале, – сказала Ольга. – А в подвале к сроку никого не будет.
Аграфена подняла на неё глаза.
– Ты в своём уме?
– Послушай сперва, а после решишь. – Ольга села обратно за стол, и голос у неё стал деловой, тот, каким она вела счета. – Спрятать его в столице нельзя: всякий подвал тут чей-то и всякий сторож кем-то куплен, через месяц его найдут, а нас возьмут за укрывательство. Держать у Северцева – значит через семь дней отдать. Убить – значит сделать за венца его работу.
– Остаётся вывезти, – сказала Аграфена.
– Остаётся вывезти. И везти его надо не за границу, где у Голицких свои люди, и не в вотчину, где нас найдут по бумагам. Его надо везти туда, куда венец не может войти сам.
Аграфена поняла раньше, чем Ольга договорила, и от этого понимания у неё дёрнулся угол рта.