Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Долго я так проживу?

– Не знаю, – сказал Глеб. – Я тебе честно скажу, потому что врать в этом деле дороже: я не знаю, сколько ты проживёшь, и я не смогу тебя защитить. У меня двор на девятнадцать человек и мёртвая нога.

Справщик кивнул.

– Вот за это спасибо, – сказал он.

– За что?

– За то, что не обещал, – сказал старик. – Мне за тридцать лет обещали трижды, и все три раза обещали те, кто после подписывал набело.

***

Он уехал в тот же день, после полудня, на своей же телеге, и послушник поехал с ним до Никольского, чтоб после вернуться.

Глеб дошёл с ними до ворот.

Засов отвели – он пошёл мягко, без звука.

– Боярин, – сказал справщик с телеги. – Один вопрос напоследок, и я поеду.

– Спрашивай.

– Ты вчера сказал: решать во второй раз – это и есть настоящее. – Старик поглядел на него сверху. – Ты это откуда взял?

Глеб подумал.

– Из ремесла, – сказал он. – Когда человека приносят с раздробленной ногой, он в первый час соглашается на всё. Режь, только чтоб не болело. А на третий день, когда отпустит и он поймёт, что будет жить безногим, – вот тогда он решает по-настоящему. И вот этого решения и надо ждать, если есть время ждать.

– А если нет времени?

– Тогда режут в первый час и после живут с этим оба, – сказал Глеб.

Справщик тронул вожжи.

– Ты чудной человек, боярин, – сказал он. – Я к тебе ехал глядеть на того, кто рассылает списки. А приехал к лекарю.

Телега пошла.

Глеб постоял у ворот, покуда она не свернула за гребень, и повернул обратно, и на середине двора его догнал Захар.

– Барин. Со Стужиным беда.

– Что?

– Не беда. – Захар мялся. – Он там на гати с этим, с орденским, с Фалалеем. Они уже второй час сидят и ничего не делают.

– Дерутся?

– В том и дело, что нет, – сказал Захар. – Сидят рядом на бревне и молчат. И оба, барин, глядят на воду. Я подходил – они на меня даже не поглядели.

Глеб пошёл на гать.

Он шёл через займище, по подсохшей уже тропе, и на полдороге остановился и посмотрел на свои руки, потому что вспомнил, что не мыл их после чернил, а вечером ему смотреть Настино ухо.

Руки были в чернилах.

Он постоял и подумал, что за нынешний день сделал шесть верных дел и одно неверное, и что неверное ему показала Ольга, а сам он его не увидел, и что это надо будет как-нибудь потом разобрать.

А после подумал ещё одно, коротко и без всякого повода: что справщик уехал домой, к внуку, и что внуку тринадцать лет.

Под рёбрами не сказали ничего.

Глеб дошёл до гати, сел на бревно третьим и тоже стал глядеть на воду.

Глава 9 Гербовая бумага

Третью ночь подряд он спускался в подпол между вторыми петухами и рассветом.

Первая ночь взяла у него две минуты. Он лёг, положил ладони на камень по обе стороны черты, подпёр, и черта встала.

Вторая взяла четверть часа, и после он ещё раз сходил перед светом.

Третья не отпускала до птиц.

Глеб лежал животом на холодной земле, разведя руки, и держал.

Держать было нечем, кроме того, чем он держал всегда: он ложился ниже, чем шло гудение, и подпирал снизу, как подпирают телегу плечом, когда домкрата нет, а надо, чтоб не легла.

Аглая сидела на нижней ступени со своей свечой и не подавала голоса, покуда он не сел.

– Сколько? – спросила она.

– Не знаю. Дольше вчерашнего.

– Тебя трясёт.

– Меня трясёт от земли, – сказал Глеб. – Она мокрая.

Он посидел, упираясь ладонями в колени, и поглядел на камень.

Черта гудела тихо и терпеливо, как гудит то, чему некуда торопиться.

– Кривая, я тебе скажу, как это выглядит по-лекарски, а ты меня поправь, коли я себя обманываю.

– Говори.

– Это не рана, – сказал Глеб. – Рана болит и заживает. Это перевязка, которую надо менять всё чаще. Первый день сменил и забыл, на третий меняешь дважды, на седьмой не отходишь. И всякий раз ты делаешь то же самое, и всякий раз оно держит меньше.

– А кончается чем?

– Кончается тем, что ты сидишь при ней безотходно и больше ничего не делаешь, – сказал Глеб. – Или тем, что кто-то приходит и зашивает.

Аглая помолчала.

– Зашить тебя может одна бумага, – сказала она.

– Знаю.

– И бумага эта нынче в казне.

– Знаю, кривая.

Он поднялся, отряхнул колени и полез наверх, и на середине лесенки услышал, что в горнице скребёт перо.

Устинья сидела за столом, придвинув свечу к самой бумаге, и писала, оттопырив локоть.

Артём спал на лавке, не сняв сапог, с чернильным пальцем у виска.

– Ты когда легла? – спросил Глеб.

– Не ложилась.

– Ложись.

– Я четвёртый лист доведу, – сказала Устинья, не поднимая головы. – Он до середины строки идёт, я после не поймаю, где стала.

Глеб постоял над ней.

Писала она хорошо: ровно, без нажима, тем мелким дьячковским письмом, которое ложится в четыре строки там, где мужская рука кладёт три.

– Устинья.

– Что?

– Ты быстро пишешь.

– Отец за медленное бил по пальцам линейкой, – сказала она и наконец подняла глаза. – Барин, ты мне лучше скажи одно. Тут в тетради на девятой странице писано про подворье в Устье. Это то Устье?

Глеб подумал.

– То, – сказал он.

Устинья кивнула и склонилась обратно к листу.

– Пиши, – сказал Глеб. – Я тебе не совру: то самое. И сына твоего Игнатова тезки я оттуда не достал и покуда не знаю, как достану.

– Я не про то спросила.

– Ты про то спросила.

Она обмакнула перо и вывела ещё полстроки.

– Он у меня не Игнатов, – сказала она. – Он Дмитриев. Игнатова у меня Настя.

– Прости.

– Да ничего, – сказала Устинья. – У тебя, барин, на дворе двое чужих детей и оба не свои, попробуй запомни.

***

Ольга сошла сверху, когда он ещё стоял у стола.

Она была одета и умыта, и в руке у неё был вчерашний лист, и по тому, как она держала его – двумя пальцами, за угол, отставив, – видно было, что читала она его всю ночь.

– Ты спал? – спросила она.

– Я работал.

– Я слышала, где ты работал, – сказала Ольга. – Творило скрипит.

Она положила лист на стол и села.

– Слушай, что тут написано, потому что ты вчера прочёл главное и не дочитал скучное, – сказала она. – Подать о своём праве ты можешь в течение года. Хорошо. А куда подать?

– В уезд.

– В уезд подаётся о праве на землю, которая в споре, – сказала Ольга. – Твоя не в споре. Твоя в казне, и передаётся она по принадлежности, а принадлежность назначает не уезд, а губернское правление. Стало быть, твоя бумага пойдёт туда, где сидит человек, заверивший ту доверенность.

– Я это понял вчера.

– Ты вчера сказал слово «нитка» и обрадовался, – сказала Ольга. – А нитка эта, Глеб Андреевич, привязана с двух концов. Ты по ней пойдёшь к нему, а он по ней придёт к тебе, и придёт он первым, потому что бумаги у него, а не у тебя.

Глеб сел напротив.

– Что предлагаешь?

– Не подавать, – сказала Ольга. – Пока не подавать. У тебя год. Ты не станешь тратить его первый месяц на то, чтоб тебе отказал тот, кто и назначил отказ.

– У меня нет года.

– Отчего?

Глеб поглядел на неё.

Он подумал сказать про черту, и подумал, как это будет выглядеть, и что она из этого сложит, и решил, что складывать она умеет лучше него.

– Оттого, что дом стоит на бумаге, – сказал он. – Покуда бумага была моя, дом стоял сам. Нынче я его подпираю руками всякую ночь, и всякая ночь дороже прошлой. Аглая слышала, спроси её.

Ольга не переменилась в лице.

Она взяла лист, сложила его по прежним сгибам и убрала за пазуху.

– Тогда так, – сказала она. – Я тебе год выторгую иначе. Не через право, а через отмету по книгам, потому что бумага, которая тебя убила, ходит по кругу и в круге есть слабое место.

– Где?

– В обители, – сказала Ольга. – Копию решения послали туда для отметы. И вот покуда обитель эту отмету не поставила, ты, Глеб Андреевич, по книгам ещё не совсем покойник.

1612
{"b":"982732","o":1}