– Долго я так проживу?
– Не знаю, – сказал Глеб. – Я тебе честно скажу, потому что врать в этом деле дороже: я не знаю, сколько ты проживёшь, и я не смогу тебя защитить. У меня двор на девятнадцать человек и мёртвая нога.
Справщик кивнул.
– Вот за это спасибо, – сказал он.
– За что?
– За то, что не обещал, – сказал старик. – Мне за тридцать лет обещали трижды, и все три раза обещали те, кто после подписывал набело.
***
Он уехал в тот же день, после полудня, на своей же телеге, и послушник поехал с ним до Никольского, чтоб после вернуться.
Глеб дошёл с ними до ворот.
Засов отвели – он пошёл мягко, без звука.
– Боярин, – сказал справщик с телеги. – Один вопрос напоследок, и я поеду.
– Спрашивай.
– Ты вчера сказал: решать во второй раз – это и есть настоящее. – Старик поглядел на него сверху. – Ты это откуда взял?
Глеб подумал.
– Из ремесла, – сказал он. – Когда человека приносят с раздробленной ногой, он в первый час соглашается на всё. Режь, только чтоб не болело. А на третий день, когда отпустит и он поймёт, что будет жить безногим, – вот тогда он решает по-настоящему. И вот этого решения и надо ждать, если есть время ждать.
– А если нет времени?
– Тогда режут в первый час и после живут с этим оба, – сказал Глеб.
Справщик тронул вожжи.
– Ты чудной человек, боярин, – сказал он. – Я к тебе ехал глядеть на того, кто рассылает списки. А приехал к лекарю.
Телега пошла.
Глеб постоял у ворот, покуда она не свернула за гребень, и повернул обратно, и на середине двора его догнал Захар.
– Барин. Со Стужиным беда.
– Что?
– Не беда. – Захар мялся. – Он там на гати с этим, с орденским, с Фалалеем. Они уже второй час сидят и ничего не делают.
– Дерутся?
– В том и дело, что нет, – сказал Захар. – Сидят рядом на бревне и молчат. И оба, барин, глядят на воду. Я подходил – они на меня даже не поглядели.
Глеб пошёл на гать.
Он шёл через займище, по подсохшей уже тропе, и на полдороге остановился и посмотрел на свои руки, потому что вспомнил, что не мыл их после чернил, а вечером ему смотреть Настино ухо.
Руки были в чернилах.
Он постоял и подумал, что за нынешний день сделал шесть верных дел и одно неверное, и что неверное ему показала Ольга, а сам он его не увидел, и что это надо будет как-нибудь потом разобрать.
А после подумал ещё одно, коротко и без всякого повода: что справщик уехал домой, к внуку, и что внуку тринадцать лет.
Под рёбрами не сказали ничего.
Глеб дошёл до гати, сел на бревно третьим и тоже стал глядеть на воду.
Глава 9 Гербовая бумага
Третью ночь подряд он спускался в подпол между вторыми петухами и рассветом.
Первая ночь взяла у него две минуты. Он лёг, положил ладони на камень по обе стороны черты, подпёр, и черта встала.
Вторая взяла четверть часа, и после он ещё раз сходил перед светом.
Третья не отпускала до птиц.
Глеб лежал животом на холодной земле, разведя руки, и держал.
Держать было нечем, кроме того, чем он держал всегда: он ложился ниже, чем шло гудение, и подпирал снизу, как подпирают телегу плечом, когда домкрата нет, а надо, чтоб не легла.
Аглая сидела на нижней ступени со своей свечой и не подавала голоса, покуда он не сел.
– Сколько? – спросила она.
– Не знаю. Дольше вчерашнего.
– Тебя трясёт.
– Меня трясёт от земли, – сказал Глеб. – Она мокрая.
Он посидел, упираясь ладонями в колени, и поглядел на камень.
Черта гудела тихо и терпеливо, как гудит то, чему некуда торопиться.
– Кривая, я тебе скажу, как это выглядит по-лекарски, а ты меня поправь, коли я себя обманываю.
– Говори.
– Это не рана, – сказал Глеб. – Рана болит и заживает. Это перевязка, которую надо менять всё чаще. Первый день сменил и забыл, на третий меняешь дважды, на седьмой не отходишь. И всякий раз ты делаешь то же самое, и всякий раз оно держит меньше.
– А кончается чем?
– Кончается тем, что ты сидишь при ней безотходно и больше ничего не делаешь, – сказал Глеб. – Или тем, что кто-то приходит и зашивает.
Аглая помолчала.
– Зашить тебя может одна бумага, – сказала она.
– Знаю.
– И бумага эта нынче в казне.
– Знаю, кривая.
Он поднялся, отряхнул колени и полез наверх, и на середине лесенки услышал, что в горнице скребёт перо.
Устинья сидела за столом, придвинув свечу к самой бумаге, и писала, оттопырив локоть.
Артём спал на лавке, не сняв сапог, с чернильным пальцем у виска.
– Ты когда легла? – спросил Глеб.
– Не ложилась.
– Ложись.
– Я четвёртый лист доведу, – сказала Устинья, не поднимая головы. – Он до середины строки идёт, я после не поймаю, где стала.
Глеб постоял над ней.
Писала она хорошо: ровно, без нажима, тем мелким дьячковским письмом, которое ложится в четыре строки там, где мужская рука кладёт три.
– Устинья.
– Что?
– Ты быстро пишешь.
– Отец за медленное бил по пальцам линейкой, – сказала она и наконец подняла глаза. – Барин, ты мне лучше скажи одно. Тут в тетради на девятой странице писано про подворье в Устье. Это то Устье?
Глеб подумал.
– То, – сказал он.
Устинья кивнула и склонилась обратно к листу.
– Пиши, – сказал Глеб. – Я тебе не совру: то самое. И сына твоего Игнатова тезки я оттуда не достал и покуда не знаю, как достану.
– Я не про то спросила.
– Ты про то спросила.
Она обмакнула перо и вывела ещё полстроки.
– Он у меня не Игнатов, – сказала она. – Он Дмитриев. Игнатова у меня Настя.
– Прости.
– Да ничего, – сказала Устинья. – У тебя, барин, на дворе двое чужих детей и оба не свои, попробуй запомни.
***
Ольга сошла сверху, когда он ещё стоял у стола.
Она была одета и умыта, и в руке у неё был вчерашний лист, и по тому, как она держала его – двумя пальцами, за угол, отставив, – видно было, что читала она его всю ночь.
– Ты спал? – спросила она.
– Я работал.
– Я слышала, где ты работал, – сказала Ольга. – Творило скрипит.
Она положила лист на стол и села.
– Слушай, что тут написано, потому что ты вчера прочёл главное и не дочитал скучное, – сказала она. – Подать о своём праве ты можешь в течение года. Хорошо. А куда подать?
– В уезд.
– В уезд подаётся о праве на землю, которая в споре, – сказала Ольга. – Твоя не в споре. Твоя в казне, и передаётся она по принадлежности, а принадлежность назначает не уезд, а губернское правление. Стало быть, твоя бумага пойдёт туда, где сидит человек, заверивший ту доверенность.
– Я это понял вчера.
– Ты вчера сказал слово «нитка» и обрадовался, – сказала Ольга. – А нитка эта, Глеб Андреевич, привязана с двух концов. Ты по ней пойдёшь к нему, а он по ней придёт к тебе, и придёт он первым, потому что бумаги у него, а не у тебя.
Глеб сел напротив.
– Что предлагаешь?
– Не подавать, – сказала Ольга. – Пока не подавать. У тебя год. Ты не станешь тратить его первый месяц на то, чтоб тебе отказал тот, кто и назначил отказ.
– У меня нет года.
– Отчего?
Глеб поглядел на неё.
Он подумал сказать про черту, и подумал, как это будет выглядеть, и что она из этого сложит, и решил, что складывать она умеет лучше него.
– Оттого, что дом стоит на бумаге, – сказал он. – Покуда бумага была моя, дом стоял сам. Нынче я его подпираю руками всякую ночь, и всякая ночь дороже прошлой. Аглая слышала, спроси её.
Ольга не переменилась в лице.
Она взяла лист, сложила его по прежним сгибам и убрала за пазуху.
– Тогда так, – сказала она. – Я тебе год выторгую иначе. Не через право, а через отмету по книгам, потому что бумага, которая тебя убила, ходит по кругу и в круге есть слабое место.
– Где?
– В обители, – сказала Ольга. – Копию решения послали туда для отметы. И вот покуда обитель эту отмету не поставила, ты, Глеб Андреевич, по книгам ещё не совсем покойник.