Со двора крикнул Захар.
Он крикнул не как кричат про беду, а как кричат про то, чего никто не ждал: длинно, с вопросом на конце.
– По гати идут! – кричал Захар. – Барин! Идут трое подвод и с крестом!
***
Впереди шёл монах пешком с посохом и пробовал слеги, как пробовал их Фалалей три дня назад.
За ним, шагом, шли три подводы: две пустые под сеном и одна крытая рогожей, и на крытой сидел возчик в мирском, а рядом с возчиком – старик в чёрном, без клобука, с клобуком на коленях, потому что ветром сдувало.
Двор встал у поленницы. Стужин пришёл с гати и стал слева от крыльца, и Фалалей встал за ним и на шаг позади, как встают приданные.
– Это кто? – спросил Стужин.
– Это обитель, – сказал Глеб.
– Много их.
– Их четверо, Ростислав Кузьмич.
Подводы стали за воротами и в ворота не пошли.
Старик слез сам, отказавшись от руки, и слез плохо: сперва спустил одну ногу, нашёл ею ступицу, постоял, перенёс вес и только после отпустил борт. Потом он расправился, надел клобук и пошёл через мост, ставя ноги коротко и широко.
Глеб глядел на то, как он идёт, и досчитал прежде, чем тот дошёл: колени, оба, лет двадцать стажу, и левое хуже.
– Боярин Калитин? – сказал старик, остановившись в трёх шагах.
– Он самый.
– Мисаил, игумен, – сказал старик. – Той обители, куда ты весной подавал прошение о поминовении, и той, откуда тебе вышла гербовая отписка за моей рукой.
Он поглядел Глебу в лицо, и глядел долго, не отводя и не мигая, и в этом взгляде не было ни благословения, ни укора: старик смотрел, как смотрит человек, приехавший проверить, тот ли товар.
– Ты жив, – сказал он.
– Жив.
– Скажи это ещё раз и погромче, – сказал Мисаил. – Тут двадцать человек стоит. Мне нужно, чтоб слышали двадцать, а не я один.
Глеб оглянулся на двор.
– Я Глеб Андреич Калитин, – сказал он громко. – Я жив. Стою на своей земле, которая нынче в казне, и говорю это при своих и при чужих.
Мисаил снял клобук, подержал его и надел обратно.
– Тогда мне худо, боярин, – сказал он. – Мне так худо, как за двенадцать лет не было.
Он полез за пазуху и вынул сложенный лист с гербом, и лист этот был родной брат тому, что привёз земский посыльный.
– Копия решения уездного суда, – сказал игумен. – Прислана в обитель казённым порядком для отметы по книгам. Род Калитиных признан пресёкшимся за неявкою. Мне надлежит внести отмету и продолжать поминовение за упокой согласно вкладу, внесённому тринадцать лет назад в месяце июле.
– Я знаю, что там написано.
– Ты не знаешь, что там написано для меня, – сказал Мисаил. – Прежде я поминал мёртвых, о которых мне сказали, что они мёртвые. Мне так писали, я так и вычитывал, и грех был на том, кто писал. А нынче у меня в руках бумага с гербом, и на этой бумаге сказано, что ты покойник, и покойник ты законный. И стоишь ты передо мной живой, и я тебя вижу, и двадцать человек видели, как я тебя спросил и как ты ответил.
Он опустил лист.
– Ежели я нынче поставлю отмету и в родительскую субботу вычитаю твоё имя, – сказал игумен, – я это сделаю, зная. И отвечу за это сам, лично, и не перед приказом.
***
В дом он не пошёл.
Он сказал, что в дом не пойдёт, покуда не выговорит одного, и что выговорить это надо на воздухе, потому что в горнице после такого сидеть неудобно обоим.
Сели на брёвнах у поленницы. Марфа принесла квасу, поставила и ушла, не сказав ни слова, чего с ней не бывало.
– Спрашивай, – сказал Мисаил.
– Мне спрашивать нечего.
– Спрашивай, боярин, – сказал игумен. – Ты весной подал в обитель прошение. Через шесть дней я его прочёл. А через восемь дней в ордене начали жечь бумагу. Ты человек считающий, мне про тебя сказали. Считай вслух.
Глеб поглядел на него.
– Ты написал не мне, – сказал он. – Ты написал тем, кто носил вклады.
– Написал.
– Отчего?
– Оттого, что испугался, – сказал Мисаил. – Я прочёл твоё прошение и увидел, чем оно кончается для обители, и первое, что я сделал, – спросил у тех, кто платил, что мне отвечать. Это, боярин, называется просто: я двенадцать лет принимал вклады и ни разу не спросил, отчего роды пресекаются так удобно, все в сентябре да в октябре, ровно с уборкой.
– Сколько родов?
– Сорок один, – сказал игумен. – Я считал в дороге. Восемнадцать дней ехал и считал, потому что читать в возке не могу, а спать не выходит.
Он взял кружку, отпил и поставил.
– Отписку я тебе после этого написал сухую и уклончивую, – сказал он. – Я её так и писал, чтоб от тебя отвязаться. И вышло из неё то, чего я не хотел: там стояло про июль.
– Вышло, – сказал Глеб.
– Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?
– Понимаю, – сказал Глеб. – Ты говоришь, что оттого, что ты испугался и написал не туда, сгорели дознания за одиннадцать лет, а человек, который их читал, помер восемь дней назад у меня в дальней избе на трёх подушках.
Мисаил не отвёл глаз.
– Кто он был?
– Печатник Никодим.
Игумен медленно перекрестился.
– Я его не знал, – сказал он. – Я знал подпись.
– Ты её на списках видел.
– Я её видел на сопроводительных, – сказал Мисаил, – при списках пресёкшихся родов, которые нам возили из орденских подворий трижды в год с деньгами. Одиннадцать лет.
Он поставил обе ладони на колени.
– Теперь спрашивай, боярин, – сказал он. – Теперь я весь тут.
***
Глеб посидел, глядя на землю у своих сапог.
Он ждал в себе злости и не дождался и на этот раз, и отметил это про себя коротко, как отмечают температуру.
– Отец Мисаил, – сказал он. – Ты приехал каяться или работать?
– Я приехал спросить, что мне делать с книгой.
– Ты приехал не за этим, – сказал Глеб. – За этим ты бы послал письмо. Ты приехал восемнадцать дней на подводе с больными коленями, чтоб поглядеть мне в лицо и услышать, как я говорю, что жив. Ты это уже сделал. Стало быть, дальше можно работать.
Мисаил чуть шевельнул бровью.
– Работать, – повторил он.
– Отмету ставь, – сказал Глеб.
Игумен поднял голову.
– Ставь, – сказал Глеб. – С бумагой не спорь. Ты с ней не сладишь: она гербовая, а ты монах, и в правлении тебе скажут, что дело решено и суд не твоего ведения. Ты станешь спорить и через месяц будешь виноват сам, а книгу твою заберут в опись и вывезут.
– А что мне тогда делать?
– Требовать сверки, – сказал Глеб. – Не жаловаться, не оспаривать, не поминать меня живым, а поставить отмету и в тот же день послать в губернское правление казённый запрос от обители: обитель уведомляет, что по книгам вклад на вечное поминовение означенного рода внесён в июле такого-то года, а решение о пресечении рода вынесено ныне, спустя тринадцать лет, за неявкою наследника, каковой в обители лично удостоверен живым при свидетелях, о чём обитель и просит наставления, ибо своею властью разрешить не может.
Мисаил не двинулся.
– И всё? – сказал он.
– И всё, – сказал Глеб. – Ты не просишь и не обличаешь. Ты спрашиваешь наставления, как положено, у того, кому положено. И бумага твоя ляжет им на стол не жалобой, а вопросом, на который надо отвечать в трёх строках. И вот трёх строк у них и нет.
Игумен сидел и думал, и по лицу его видно было, где он идёт: он шёл не по совести, а по канцелярии, и там ему было привычнее.
– Меня спросят, отчего я удостоверял живого, – сказал он.
– А ты и удостоверял, – сказал Глеб. – При двадцати человеках, третьего дня, на дворе. Не тайно. Отвечать за это будешь ты, и ты уже знал это, когда меня спрашивал, и всё равно спросил громко.
– Знал, – сказал Мисаил.
– И ещё одно, – сказал Глеб. – Книгу не жги и не прячь. Мне это сказал губернского правления стряпчий, а он в этом смыслит больше нас двоих: сожжённая книга – это ничего, это моё слово против их молчания. Книга на столе – это девятнадцать дел. Твоя книга нынче стоит дороже, чем стоила триста лет, и стоит она ровно до того часа, покуда лежит в описи и открывается по требованию.