Мисаил долго молчал.
– Дай руку, – сказал он вдруг.
– Зачем?
– Не для того, – сказал игумен. – Я не благословлять. Ты на меня всю дорогу глядел, как глядят на скотину в торгу, и я это видел. Ты что-то во мне высчитал, покуда я шёл от подводы. Говори.
Глеб придвинул свою бревно ближе и взял его руку.
Он взял её как берут: за кисть, тремя пальцами на жиле, и подержал, и после положил ладонь ему на колено и провёл, нажимая по кромке.
– Колени, – сказал он. – Оба. Ты их не сгибаешь до конца лет пять, и левое хуже. Вечером они у тебя горячие, а к утру не разойдутся, покуда не пройдёшь шагов сто. Стоишь ты службы, стало быть, на камне, и стоишь, перенеся вес на правую, оттого правая цела, а левая держит поворот.
– Дальше.
– Жила скачет, – сказал Глеб. – Не сильно. Ты восемнадцать дней не спал в возке и пил дорожную воду. Отёка нет, и это хорошо. – Он отпустил руку. – Ты не помрёшь скоро, отец Мисаил, и это, ежели без чинов, самое худое, что я могу тебе нынче сказать.
Игумен коротко хмыкнул.
– Отчего худое?
– Оттого, что помирать тебе было бы легче, чем ставить отмету, – сказал Глеб.
Он сказал это без всякого умысла, тем голосом, каким говорил про колени, и услышал себя только после, когда старик поглядел на него в упор и засмеялся – коротко, одним звуком, будто кашлянул.
– Я двадцать лет игумен, – сказал Мисаил, отсмеявшись. – Мне за двадцать лет никто ни разу этого так не сказал.
Он поднялся с бревна, взявшись за поленницу, и распрямился по частям.
– Афанасий! – позвал он в сторону ворот. – Чернильницу из-под рогожи и лист доброй бумаги. Не ту, что для отчётов. Ту, что для гербовых.
Монах побежал к подводам.
– Ты тут будешь писать? – спросил Глеб.
– Тут, – сказал игумен. – В дороге я двенадцать дней придумывал, как мне выкрутиться, и не придумал ничего. А ты мне за четверть часа сказал, что делать, и сказал так, что я в этом никакого спасения себе не вижу. – Он поглядел на Глеба сверху. – Стало быть, оно верное. Пойдём, боярин, к столу. И пусть придёт та баба, что мне квас принесла, потому что я с обеда не ел.
***
Кормила Марфа в поварне, потому что в горнице сели писать.
Она посадила монахов у окна, возчика с краю, а Фалалея – в красный угол, и Фалалей сел, куда посадили, и не спросил, отчего.
Поставила щи, хлеб, лук и постное, потому что при монахах, и стояла над столом с полотенцем на плече, как стояла тридцать лет.
– Ешьте, – сказала она. – Кто не станет есть, того я запомню.
Монахи ели молча и быстро.
Возчик ел, оглядываясь на двор, как едят чужие люди, которым после ехать.
Фалалей взял ложку и не начал.
Марфа поглядела на него, обошла стол и села напротив, чего при гостях не делала никогда.
– Десятник.
– Что, хозяйка?
– Дети у тебя есть? – спросила Марфа.
Фалалей положил ложку.
– Двое, – сказал он. – Взрослые. Дочь замужем на подворье при церкви, сын в приказе писцом.
– Хорошо устроил.
– Устроил.
Марфа сложила руки на столе.
– Ни один из них тебя не спросил, чем ты их кормил, – сказала она.
В поварне стало слышно, как в печи оседают угли.
Монах у окна перестал жевать и потом стал опять.
– Не спросил, – сказал Фалалей.
– И не спросит, – сказала Марфа. – Оно так и устроено, десятник: спрашивают не свои. Свои едят.
Она встала, взяла с полки другую чашку, налила ему из того горшка, из которого не наливала прочим, и поставила перед ним.
– Это тебе не за то, что ты добрый, – сказала она. – Ты не добрый. Это за то, что ты третьего дня сел с моим стариком на бревно и молчал с ним два часа, а он с февраля ни с кем не сидел.
Фалалей поглядел на чашку.
– Хозяйка, – сказал он. – Я двадцать три года ездил и брал, кого укажут. Ты это знаешь?
– Знаю.
– И кормишь.
– Я кормлю, кого барин впустил, – сказала Марфа. – Ты у меня в дому не оправдывайся, у меня тут не приказ. Ты у меня ешь, покуда горячее, а после иди на гать и стой, потому что стены у нас худые.
Она сняла с плеча полотенце и хлопнула им по столу, сгоняя крошки в ладонь.
– А как соберёшься уходить, – сказала она, – скажи мне за день. Я тебе хлеба дам. Мне после легче думать, что ты ушёл сытый, чем что ты у меня за столом сидел и врал.
Фалалей ел до конца и ничего больше не сказал, и уходя поклонился ей от двери, чего на подворье не делают никому, кроме старших.
***
В горнице писали втроём.
Мисаил сидел на месте хозяина, потому что его туда посадили, и писал сам, медленно, крупным уставным письмом, останавливаясь на каждом слове.
Ольга сидела сбоку и диктовала не слова, а порядок.
– Дальше не «прошу», – сказала она. – Дальше «просит наставления». Обитель просит, не игумен. И не «ибо не смеет», а «ибо своею властью разрешить не может». Это не одно и то же, отец Мисаил: первое про смирение, второе про ведение. По первому вам ответят «смиритесь», а по второму обязаны разъяснить.
– Ты откуда это знаешь, дочка?
– Я четыре года веду тяжбу за землю Зориных, – сказала Ольга. – У меня в правлении семнадцать отписок, и я их все выучила наизусть, покуда ждала восемнадцатую.
Устинья писала второй список тем же временем, в четыре строки там, где игумен кладёт три.
Мисаил поглядел на её лист, потом на неё.
– Тебя кто учил?
– Отец, – сказала Устинья. – Дьячок.
– Хорошо учил, – сказал игумен. – У меня в обители так пишет один, и тому шестьдесят три года.
Он дописал, присыпал песком и подержал лист на отлёте.
– Числом я поставлю нынешнее, – сказал он. – И повезу сам, потому что с богомольцами такое не посылают.
– Не сам, – сказала Ольга.
– Отчего?
– Оттого, что вы игумен и вас в правлении узнают в лицо, – сказала она. – Казённый запрос от обители должен приехать казённым порядком: с вашим служкой, с вашей печатью, в общем пакете, вместе со скучным. Пусть он ляжет на стол между отчётом о свечном расходе и просьбой о починке кровли. Тогда его прочтёт не тот, кто вас боится, а тот, кому положено читать по порядку. И зарегистрирует его писец, который не знает, что он держит.
Мисаил подумал и положил лист.
– Тридцать лет учился канцелярии, – сказал он. – А выучил меня за один день боярин с лекарским ремеслом и девка с тяжбой.
– Я не девка, – сказала Ольга. – Я Зорина.
– Прости, Ольга Никитична.
Глеб стоял у окна и слушал, и в это время он делал единственное, что мог делать в горнице: считал листы.
Тетрадь была переписана вразбивку до восемьдесят третьей страницы, и на руках лежало четыре части: одна полная и три с прогалами.
– Отец Мисаил, – сказал он. – Возьмёшь груз?
– Какой?
– Бумагу, – сказал Глеб. – Не запрос. Другое. Переписанное с тетради Печатника Никодима: где, в каком году, сколько было костей и была ли при них печать. Одну часть возьми к себе в обитель и положи в опись, как вкладную, чтоб её нельзя было взять без братии. Другую отдай своим богомольцам и вели нести розно, по два листа на человека, и не говорить, что несут.
Игумен глядел на него.
– Ты понимаешь, что ты мне даёшь? – сказал он.
– Понимаю, – сказал Глеб. – Я тебе даю то, за что жгут.
– И ты мне это даёшь после того, как я весной написал не тебе.
– Оттого и даю, – сказал Глеб. – Ты один раз испугался и написал тем, кто платит. Второй раз ты испугаешься и напишешь тем, кто спросит. Ты человек с книгой, отец Мисаил, а книга у тебя в описи, и жечь ты её не станешь.
Мисаил медленно провёл ладонью по столу.
– Кладите в возок под рогожу, – сказал он. – Под нижним настилом есть подполок, где мы возим воск. Воском и переложим.
***
Возчик поднялся из-за стола, когда стали грузить, и подошёл к Глебу сам.
Он был мирской, лет пятидесяти, с чёрными от дёгтя руками, и стоял он, вертя картуз.
– Боярин. Я не в разговор, я по одному делу.
– Говори.