Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Из первых сорока имён справщик подтвердил тридцать одно.

Из тридцати одного одиннадцать шли по его собственным столбцам.

– Стойте, – сказал он на двенадцатом. – Повтори.

– Извольте, – сказал ходок. – Дьяк при подворье, взят в одиннадцатом году, платили не деньгами, а тем, что дважды закрыли недостачу по свечному расходу. Небольшой человек, мелкая покупка. Я его и помню-то оттого, что он единственный за всё время сам просил расписку.

– Расписку?

– Расписку, – сказал ходок. – Он боялся, что после скажут, будто он взял больше. Дурак, но дурак осторожный.

Справщик поглядел на свой лист.

– Он мой предшественник, – сказал он. – Я у него принимал столбцы. Он меня и учил, как сверять.

– Так вот отчего вы, сударь, тридцать лет сверяете так славно, – сказал ходок задумчиво. – Вас, стало быть, учил человек, которому платили за то, чтоб сверялось.

Фалалей от двери сказал слово, которого при бабах не говорят.

– Тише, – сказал Глеб.

– Я тихо, – сказал Фалалей.

Он оттолкнулся от косяка и подошёл к столу.

– Мою фамилию назови, – сказал он ходоку.

– Не знаю такой.

– Ты сперва подумай.

– Я не думаю, я помню, – сказал ходок. – Вас в списке нет, десятник. И это, коли вам угодно, не похвала. Это значит, что вас не покупали, потому что вас незачем: вы и так пойдёте и возьмёте, кого укажут, и вопросов не зададите. Купленные дороже даровых.

Фалалей стоял и глядел на него.

– А старшего моего назови.

Ходок назвал.

Фалалей постоял ещё немного, потом развернулся и вышел, и было слышно, как он на дворе рубит что-то – не дрова, а просто рубит, и рубил он долго.

***

Артём взял тетрадь под вечер.

Он не то чтобы взял: справщик дочитал, отодвинул и сказал, что на сегодня ему довольно, а мальчишка подтянул тетрадь к себе, полистал и вдруг сказал:

– Тут не всё.

Глеб поднял голову.

– Чего не всё?

– Тут не всё, что он говорил, – сказал Артём. – Он говорил быстрее, чем я писал. Я вот тут, – он показал, – успел про столбцы и не успел про то, кто их возит. А он про возчиков говорил долго, потому что это, он сказал, самое важное и никто про это не пишет.

Справщик поглядел на него.

– Что он говорил про возчиков?

– Что бумага с подворья до губернии идёт три раза в год, с обозом, – сказал Артём, – и что обоз всегда наряжают у одного и того же откупщика, потому что так дешевле, и что оттого всякий, кто хочет знать, что мы пишем, может это знать раньше губернии. Он сказал: мы двести лет храним тайну в сундуке, который возит чужой мужик.

Он проговорил это быстро, как проговаривают заученное, и покраснел.

– Ты это помнишь? – спросил справщик.

– Я, дяденька, ничего другого не делал два месяца, – сказал Артём. – Я его слушал.

Справщик обернулся к Глебу.

– Про откупщика правда, – сказал он. – Я про это тридцать лет знаю и тридцать лет не думал.

– Тогда сядь рядом с ним, – сказал Глеб. – Он будет говорить, что помнит, а ты будешь ставить помету: правда, неправда, не знаю. И третьей пометы не бойся, она честнее первых двух.

Мальчишка поглядел на него.

– Барин.

– Что?

– Он мне велел, ежели я его переживу, дописать всё, чего он не успел, – сказал Артём. – Я думал, это он от слабости сказал. Чтоб мне легче было.

– Он от слабости ничего не говорил, – сказал Глеб. – Пиши.

***

Ночью Глеб вышел на крыльцо и застал там Ольгу.

Она сидела на верхней ступени, накинув на плечи чей-то тулуп, и глядела на костерок за воротами, который теперь горел не всякую ночь, потому что двое из троих ночевали в избе.

– Не спишь.

– Не сплю, – сказала Ольга. – Сядь.

Он сел на ступень ниже.

– Я нынче весь день слушала через стену, – сказала она. – Я не подслушивала, там слышно.

– И что?

– И то, что ты делаешь это неверно, – сказала Ольга.

Глеб повернул голову.

– Говори.

– Ты собрал в одну избу три вещи, которые по отдельности стоят дорого, и держишь их вместе, – сказала она. – Тетрадь, мужика и старика с памятью на тридцать лет. Всё в одной избе, на отшибе, за баней, под драночной крышей. Глеб, я четыре года веду отцовы дела и скажу тебе как есть: так не хранят. Так теряют.

Он молчал.

– Одна головня, – сказала Ольга. – Одна ночь. Один человек с огнём и с приказом, и у тебя не остаётся ничего, и всё, за что заплатили Никодим, Гришка, плотник и водонос, сгорает за четверть часа, потому что тебе было удобно держать это в одном месте.

Глеб посидел.

– Что предлагаешь?

– Развести, – сказала Ольга. – Тетрадь – с двора вон. Не в тайник, а к людям, в три или четыре руки, переписанную. Мужика держи, где держишь. Старика отпусти, покуда он жив, потому что он и есть самая скоропортящаяся часть. И перестань показывать всё троим сразу.

– Ты понимаешь, что если развести – я это больше не соберу.

– Понимаю, – сказала Ольга. – Тебе и не надо собирать. Тебе надо, чтоб оно было в стольких руках, что жечь стало бессмысленно. Ты же сам это придумал с двадцатью списками. Ты придумал – и не додумал.

Глеб глядел на костерок за воротами.

– Ты права, – сказал он.

– Я знаю, что права.

– Я не про это, – сказал Глеб. – Я про то, что я это должен был увидеть сам, и я не увидел, потому что у меня всё утро сходился другой счёт: как их удобнее свести в одном месте, чтоб не бегать.

Ольга помолчала.

– Вот теперь я, кажется, вижу разницу, – сказала она.

– Какую?

– Ты не перестал считать, – сказала она. – Ты стал считать мельче. Прежде ты считал то, что нельзя потерять. Нынче ты считаешь, как тебе не бегать.

Она встала и пошла в дом, и уже от двери сказала:

– Утром возьми Устинью в переписчицы. Она грамотная, отец у неё был дьячок. Я это второй день знаю и ждала, когда ты спросишь, кто у тебя на дворе умеет писать. Ты не спросил.

***

Наутро он свёл всех и распорядился.

Тетрадь переписывать в четыре руки: Артём, послушник, Устинья и сам Глеб по вечерам. Списывать не подряд, а вразбивку, чтоб ни у кого на руках не лежало целого. Готовые части раздать: одну – настоятелю с богомольцами, одну – в столицу с оказией к Северцеву, одну – справщику, одну оставить.

Ходока допрашивать по два часа утром и по два вечером и не показывать ему больше никого.

Фалалея – на гать, к Стужину, потому что двор голый, а десятник двадцать три года ходил и брал и знает, как ходят и берут.

– А меня? – спросил справщик.

– А ты поезжай, – сказал Глеб.

Старик поднял голову.

– Ты меня гонишь?

– Я тебя отпускаю, покуда ты жив, – сказал Глеб. – Ты сам вчера сказал, что тебя удавят по дороге и напишут «от грудной болезни». Стало быть, поедешь не по дороге.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист.

Это был один из восьми бланков – орденская подорожная, чистая, с сургучом и с подписью Печатника, который умер восемь дней назад.

Справщик поглядел и не взял.

– Это Никодимова.

– Никодимова.

– Их у тебя восемь.

– Семь, – сказал Глеб. – С нынешнего дня семь.

– Боярин. – Старик не поднимал руки. – Он тебе их на два года давал. По две в год, я эту арифметику знаю, я такие бланки тридцать лет вижу.

– Он мне их давал не на два года, – сказал Глеб. – Он мне их давал на дело. Вот дело.

Справщик взял.

Он взял бланк двумя пальцами, как берут горячее, и подержал перед собой.

– Я его знал, – сказал он. – Не близко. Мы с ним по столбцам расходились: он читал пепел, а я сверял, что после пепла написали. Мы с ним, выходит, одну работу делали с двух концов.

– Он про тебя не говорил.

– И не сказал бы, – сказал справщик. – Он мне однажды за всё время сказал одну вещь, лет пять назад, в сенях, мимоходом. Я тогда не понял. Он сказал: сверяй иногда не то, что тебе дали, а то, чего тебе не дали.

Он спрятал бланк.

– Куда мне ехать?

– Домой, – сказал Глеб. – Не в подворье. Домой, к внуку. Собери свои сто девять розысков по памяти, распиши по дворам и хозяевам и отправляй мне по частям, с разными людьми, и не пиши сверху, кому. И живи так, будто ничего не случилось: ходи на службу, сверяй, ворчи.

1611
{"b":"982732","o":1}