Из первых сорока имён справщик подтвердил тридцать одно.
Из тридцати одного одиннадцать шли по его собственным столбцам.
– Стойте, – сказал он на двенадцатом. – Повтори.
– Извольте, – сказал ходок. – Дьяк при подворье, взят в одиннадцатом году, платили не деньгами, а тем, что дважды закрыли недостачу по свечному расходу. Небольшой человек, мелкая покупка. Я его и помню-то оттого, что он единственный за всё время сам просил расписку.
– Расписку?
– Расписку, – сказал ходок. – Он боялся, что после скажут, будто он взял больше. Дурак, но дурак осторожный.
Справщик поглядел на свой лист.
– Он мой предшественник, – сказал он. – Я у него принимал столбцы. Он меня и учил, как сверять.
– Так вот отчего вы, сударь, тридцать лет сверяете так славно, – сказал ходок задумчиво. – Вас, стало быть, учил человек, которому платили за то, чтоб сверялось.
Фалалей от двери сказал слово, которого при бабах не говорят.
– Тише, – сказал Глеб.
– Я тихо, – сказал Фалалей.
Он оттолкнулся от косяка и подошёл к столу.
– Мою фамилию назови, – сказал он ходоку.
– Не знаю такой.
– Ты сперва подумай.
– Я не думаю, я помню, – сказал ходок. – Вас в списке нет, десятник. И это, коли вам угодно, не похвала. Это значит, что вас не покупали, потому что вас незачем: вы и так пойдёте и возьмёте, кого укажут, и вопросов не зададите. Купленные дороже даровых.
Фалалей стоял и глядел на него.
– А старшего моего назови.
Ходок назвал.
Фалалей постоял ещё немного, потом развернулся и вышел, и было слышно, как он на дворе рубит что-то – не дрова, а просто рубит, и рубил он долго.
***
Артём взял тетрадь под вечер.
Он не то чтобы взял: справщик дочитал, отодвинул и сказал, что на сегодня ему довольно, а мальчишка подтянул тетрадь к себе, полистал и вдруг сказал:
– Тут не всё.
Глеб поднял голову.
– Чего не всё?
– Тут не всё, что он говорил, – сказал Артём. – Он говорил быстрее, чем я писал. Я вот тут, – он показал, – успел про столбцы и не успел про то, кто их возит. А он про возчиков говорил долго, потому что это, он сказал, самое важное и никто про это не пишет.
Справщик поглядел на него.
– Что он говорил про возчиков?
– Что бумага с подворья до губернии идёт три раза в год, с обозом, – сказал Артём, – и что обоз всегда наряжают у одного и того же откупщика, потому что так дешевле, и что оттого всякий, кто хочет знать, что мы пишем, может это знать раньше губернии. Он сказал: мы двести лет храним тайну в сундуке, который возит чужой мужик.
Он проговорил это быстро, как проговаривают заученное, и покраснел.
– Ты это помнишь? – спросил справщик.
– Я, дяденька, ничего другого не делал два месяца, – сказал Артём. – Я его слушал.
Справщик обернулся к Глебу.
– Про откупщика правда, – сказал он. – Я про это тридцать лет знаю и тридцать лет не думал.
– Тогда сядь рядом с ним, – сказал Глеб. – Он будет говорить, что помнит, а ты будешь ставить помету: правда, неправда, не знаю. И третьей пометы не бойся, она честнее первых двух.
Мальчишка поглядел на него.
– Барин.
– Что?
– Он мне велел, ежели я его переживу, дописать всё, чего он не успел, – сказал Артём. – Я думал, это он от слабости сказал. Чтоб мне легче было.
– Он от слабости ничего не говорил, – сказал Глеб. – Пиши.
***
Ночью Глеб вышел на крыльцо и застал там Ольгу.
Она сидела на верхней ступени, накинув на плечи чей-то тулуп, и глядела на костерок за воротами, который теперь горел не всякую ночь, потому что двое из троих ночевали в избе.
– Не спишь.
– Не сплю, – сказала Ольга. – Сядь.
Он сел на ступень ниже.
– Я нынче весь день слушала через стену, – сказала она. – Я не подслушивала, там слышно.
– И что?
– И то, что ты делаешь это неверно, – сказала Ольга.
Глеб повернул голову.
– Говори.
– Ты собрал в одну избу три вещи, которые по отдельности стоят дорого, и держишь их вместе, – сказала она. – Тетрадь, мужика и старика с памятью на тридцать лет. Всё в одной избе, на отшибе, за баней, под драночной крышей. Глеб, я четыре года веду отцовы дела и скажу тебе как есть: так не хранят. Так теряют.
Он молчал.
– Одна головня, – сказала Ольга. – Одна ночь. Один человек с огнём и с приказом, и у тебя не остаётся ничего, и всё, за что заплатили Никодим, Гришка, плотник и водонос, сгорает за четверть часа, потому что тебе было удобно держать это в одном месте.
Глеб посидел.
– Что предлагаешь?
– Развести, – сказала Ольга. – Тетрадь – с двора вон. Не в тайник, а к людям, в три или четыре руки, переписанную. Мужика держи, где держишь. Старика отпусти, покуда он жив, потому что он и есть самая скоропортящаяся часть. И перестань показывать всё троим сразу.
– Ты понимаешь, что если развести – я это больше не соберу.
– Понимаю, – сказала Ольга. – Тебе и не надо собирать. Тебе надо, чтоб оно было в стольких руках, что жечь стало бессмысленно. Ты же сам это придумал с двадцатью списками. Ты придумал – и не додумал.
Глеб глядел на костерок за воротами.
– Ты права, – сказал он.
– Я знаю, что права.
– Я не про это, – сказал Глеб. – Я про то, что я это должен был увидеть сам, и я не увидел, потому что у меня всё утро сходился другой счёт: как их удобнее свести в одном месте, чтоб не бегать.
Ольга помолчала.
– Вот теперь я, кажется, вижу разницу, – сказала она.
– Какую?
– Ты не перестал считать, – сказала она. – Ты стал считать мельче. Прежде ты считал то, что нельзя потерять. Нынче ты считаешь, как тебе не бегать.
Она встала и пошла в дом, и уже от двери сказала:
– Утром возьми Устинью в переписчицы. Она грамотная, отец у неё был дьячок. Я это второй день знаю и ждала, когда ты спросишь, кто у тебя на дворе умеет писать. Ты не спросил.
***
Наутро он свёл всех и распорядился.
Тетрадь переписывать в четыре руки: Артём, послушник, Устинья и сам Глеб по вечерам. Списывать не подряд, а вразбивку, чтоб ни у кого на руках не лежало целого. Готовые части раздать: одну – настоятелю с богомольцами, одну – в столицу с оказией к Северцеву, одну – справщику, одну оставить.
Ходока допрашивать по два часа утром и по два вечером и не показывать ему больше никого.
Фалалея – на гать, к Стужину, потому что двор голый, а десятник двадцать три года ходил и брал и знает, как ходят и берут.
– А меня? – спросил справщик.
– А ты поезжай, – сказал Глеб.
Старик поднял голову.
– Ты меня гонишь?
– Я тебя отпускаю, покуда ты жив, – сказал Глеб. – Ты сам вчера сказал, что тебя удавят по дороге и напишут «от грудной болезни». Стало быть, поедешь не по дороге.
Он вынул из-за пазухи сложенный лист.
Это был один из восьми бланков – орденская подорожная, чистая, с сургучом и с подписью Печатника, который умер восемь дней назад.
Справщик поглядел и не взял.
– Это Никодимова.
– Никодимова.
– Их у тебя восемь.
– Семь, – сказал Глеб. – С нынешнего дня семь.
– Боярин. – Старик не поднимал руки. – Он тебе их на два года давал. По две в год, я эту арифметику знаю, я такие бланки тридцать лет вижу.
– Он мне их давал не на два года, – сказал Глеб. – Он мне их давал на дело. Вот дело.
Справщик взял.
Он взял бланк двумя пальцами, как берут горячее, и подержал перед собой.
– Я его знал, – сказал он. – Не близко. Мы с ним по столбцам расходились: он читал пепел, а я сверял, что после пепла написали. Мы с ним, выходит, одну работу делали с двух концов.
– Он про тебя не говорил.
– И не сказал бы, – сказал справщик. – Он мне однажды за всё время сказал одну вещь, лет пять назад, в сенях, мимоходом. Я тогда не понял. Он сказал: сверяй иногда не то, что тебе дали, а то, чего тебе не дали.
Он спрятал бланк.
– Куда мне ехать?
– Домой, – сказал Глеб. – Не в подворье. Домой, к внуку. Собери свои сто девять розысков по памяти, распиши по дворам и хозяевам и отправляй мне по частям, с разными людьми, и не пиши сверху, кому. И живи так, будто ничего не случилось: ходи на службу, сверяй, ворчи.