Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ответили. Поэтому я и привезла материал, чтобы вы поняли, с чем мы имеем дело. — Анна повернула терминал к ней. — Вот характер воздействия. Одиннадцать случаев. Смотрите сколько хотите, копировать не выйдет, порт мёртвый.

Сати придвинула терминал. Первые полторы минуты она просто листала — быстро, почти не задерживаясь, как листают чужую работу, чтобы понять уровень. Потом остановилась. Открыла профиль целиком. Развернула тонкую структуру. Сдвинула шкалу. Вернулась на два назад. Открыла следующий. Ещё один. Анна молчала. Сати дошла до последнего, посмотрела на него дольше, чем на остальные, и очень аккуратно положила ладонь на стол рядом с терминалом.

— Анна.

— Да.

— Возраст на всех одиннадцати — от восьми до одиннадцати лет.

— Да.

— Характер границы кластера — срез с сохранением периферии и оставленной моторикой.

— Да.

— Я так режу. — Сати подняла глаза. — Я сама этот подход придумала. В мире его повторяют человек шесть.

— Я знаю, — тихо сказала Анна. — Поэтому и написала вам, а не тем шести.

Сати развернула терминал обратно к ней и постучала ногтем по экрану.

— Это не «характер воздействия». Это возвращенцы. Это дети Моста после адаптационного протокола.

Анна не ответила.

— Их у меня по восемь человек в неделю, — сказала Сати. — Я эту картину вижу чаще, чем собственное лицо в зеркале. Вот эта петля на девятом профиле — я по ней в две тысячи тридцать первом писала работу, у неё даже название есть. Мост Антуана. Ему было пятнадцать когда он вышел в окно на семнадцатом этаже.

Она отставила чашку.

— Так что давайте начистоту. Вы хотите узнать, что забыли возвращенцы?

Терраса гудела. Внизу в залив зашла особенно большая волна — было видно, как она поднимается вдоль набережной длинным серым валом, ударяет и рассыпается на белое. Стекло дрогнуло и успокоилось.

Анна поставила локти на стол и сцепила пальцы.

— Нет, — сказала она.

— Нет?

— Нет. Узнавать поздно. У них уже нечего узнавать, вы это знаете лучше меня — там не разрыв, там выжжено напалмом, восстанавливать нечего. Я четыре года это проверяла. Мы поднимали всё, что можно поднять. Обрывки, сенсорика, свет, вода. Ничего связного. Ни одного.

Она подняла глаза.

— Я хочу узнать, что забудут следующие.

Сати очень медленно откинулась на спинку кресла.

— Заранее, — сказала она.

— Заранее.

— Вы хотите положить в ребёнка что-то, что переживёт эту процедуру.

— Да.

— И потом достать.

— Да.

Долгая пауза.

— Анна, — сказала Сати наконец. — Скажите мне честно. Вы понимаете, о чём вы меня просите?

— Понимаю.

— Не думаю. — Голос у Сати не поднялся, но стал очень ровным. — Вы просите меня подготовить ребёнка так, чтобы после того, как с ним сделают вот это, — она ткнула в экран, — из него можно было что-то извлечь. Не для него. Для вас.

— Да.

— То есть использовать его как носитель.

— Да, — сказала Анна. — Именно.

Она не отвела глаз.

— И я вам сразу скажу остальное, чтобы вы потом не говорили, что я вас обманывала. Ребёнок об этом знать не будет. Согласия от него никто не получит. И поедет он туда всё равно — не потому, что мы его отправим, а потому что квота, и его уже включили в списки, и вы это знаете лучше меня. Ваша подпись стоит на этих списках.

Сати молчала.

— Разница только в одном, — сказала Анна. — Он или уедет и вернётся пустым, как эти одиннадцать. Или уедет, вернётся пустым — и мы хотя бы узнаем, что с ним там делали.

— Это не разница для него.

— Не для него, — согласилась Анна. — Ни на грамм.

Сати посмотрела на неё, потом на терминал, потом в стекло. Огни на мосту горели. Машины шли. Город работал.

— Зачем вам это? — спросила она. — Вы могли попроситься обратно. У вас профиль, у вас двадцать лет за спиной, вас бы отпустили. Четыре года вы бьетесь о стену, статистику не дают, наверху ждут результат. Зачем?

Анна ответила не сразу.

— Затем, что это моя работа, — сказала она. — Только вывернутая наизнанку.

Она подтянула к себе чашку, но пить не стала.

— Я двадцать лет кладу людям в голову то, чего они там не заказывали. Это называется по-разному в зависимости от того, кто пишет отчёт, но суть одна: человек получает установку, забывает, что получил, и достаёт её тогда, когда сработает триггер. Оператор уходит на два года, живёт своей жизнью, женится, и не помнит ничего, пока не услышит нужное слово. Я умею закладывать так, что этого не найдёт ни один допрос и ни один наш ментоскоп.

Сати смотрела на неё молча.

— Я в этом хороша, — сказала Анна ровно. — Пожалуй, лучшая. Не потому что талант, а потому что двадцать лет и большая практика.

— И?

— И четыре года назад мне показали вот это. — Она кивнула на терминал. — И я впервые в жизни увидела, как кто-то делает мою работу в обратную сторону. Не кладёт, а вынимает. Причём вынимает чище, чем я кладу.

Она наконец отпила.

— Понимаете, Сати, я всю жизнь была той, кто прячет. Меня учили, что спрятанное найти нельзя, если прятать правильно. А тут приходит кто-то и достаёт всё. У ребёнка. За минуты. Не ковыряя, не ломая — снимает и выжигает за собой так аккуратно, что я после четырёх лет не могу сказать, что вообще там было

— Вас задело профессионально.

— Сначала — да. — Анна поставила чашку. — А потом я поняла, что это значит, и профессиональное кончилось.

— Что это значит?

— Что если они умеют снимать, они умеют и класть.

Сати не пошевелилась.

— Одно без другого не бывает, — сказала Анна. — Это одна техника, я вам говорю как человек, который ей владеет. Чтобы вынуть закладку, надо понимать, как она устроена. А кто понимает, как она устроена, тот её и поставит.

Она развела руками.

— Так что нет, я не бьюсь о стену из упрямства. Я просто единственная в отделе, кто смотрит на эти сканы и видит там не медицину. Я вижу коллегу. Гораздо лучше меня. И я не знаю, что он уже положил и кому.

— Это не ответ.

Сати долго на неё смотрела. Потом придвинула терминал к себе и открыла первый профиль заново. — Мне нужны все одиннадцать, — сказала она. — Полностью. С историями, с датами вывоза, с датами возврата. И мне нужен доступ к тем возвращенцам, которых вела не я.

— Я не могу.

— Тогда мы закончили.

Анна помолчала.

— Я спрошу, — сказала она.

Владивосток. Гостиница «Аякс», номер 2007. Та же ночь.

Она не стала ложиться. Шторм не унимался — за окном билось ровное белое шипение, и время от времени по стеклу шлёпали куски мокрого снега, слипшиеся в горсти. Внизу, в сотне метрах, жил город: горели фонари и красные габариты на кранах, длинная светящаяся нитка моста все также сшивала части Владивостока воедино. Сати сидела на полу, спиной к кровати, поджав ноги, и смотрела на голопроектор. В воздухе над ковром висел мозг девятилетней девочки. Не весь — только правая половина, развёрнутая в тонкой структуре, подсвеченная по её собственной шкале: холодное синее для сохранного, тускло-жёлтое для рубца, и красным — граница среза. Красного было мало и лежало оно ровно, длинной чистой дугой вдоль гиппокампа.

Профиль двенадцатый. Тот, на который она сегодня смотрела дольше всех. Она гоняла его уже третий час. Приближала границу, вращала, снимала слой за слоем и снова возвращала. У неё было ощущение, что она смотрит на собственную подпись, поставленную чужой рукой. Слишком чисто. Я так не умею. Я оставляю следы на входе, всегда, у всех. А здесь входа нет вообще. Она подтянула шкалу и увеличила участок втрое.

Голограмма мигнула. Не сбилась, не погасла — просто на четверть секунды изображение потеряло цвет и вернулось. Сати нахмурилась и потянулась к пульту. И тут мозг девочки исчез.

Вместо него в воздухе развернулось изображение подростка. Обычный мальчишка, которых полно на улицах Сиднея или Бангкока, лет 15 на вид, в невыносимо яркой худи и чем-то невозможным на голове, тем, что некогда было причёской.

1126
{"b":"982732","o":1}