Демьян слушал, и лицо его, разбитое, медленно менялось – не отвращением, чем-то, чего Глеб не ждал. Пониманием.
– Вот оно что, – сказал десятник медленно. – Вот отчего вы такой. Один всё. Не просите, не опираетесь, тащите сами, аж жилы рвутся. Я-то думал – гордость барская. А это вы боитесь. Что узнают – и отвернутся. Что за дар ваш вас же и сожгут. – Он покачал головой, и в разбитом лице проступила вдруг та простая, твёрдая теплота, какой Глеб у него ещё не видал. – Дурак вы, барин, простите старого. Умный, а дурак. Я деду вашему служил и отцу. Присяга у меня не Печати дадена – человеку. Тому, кто меня с того света руками вытащил, по селезёнке шарил, сердце кулаком заводил. Хоть огнём дыши, хоть водой плюйся… хоть чем. Мне всё одно, какая в тебе Печать, коли ты тот, за кем я пойду. И отвернусь я от тебя разве что мёртвый. Так что не носи ты это один, барин. Хоть со мной подели. Вдвоём и тайна легче, и огонь.
У Глеба перехватило в горле – неожиданно, не вовремя, по-глупому. Он отвернулся, сделал вид, что укладывает иглу в короб. «Не носить один. Аглая говорила – чем сильнее, тем больше один. А этот битый дурак сидит и говорит: подели. И не отвернулся. Первый, кому я сказал, – и не отвернулся».
– Спасибо, Демьян, – сказал он только, глухо. – Поделю. Сколько смогу, не подставив тебя, – поделю.
Это была минута тепла, и она была короткой, потому что в этом дому тепло не давали додержать.
Едва Глеб поднялся к себе наверх, как в каморку явился мальчишка – не поварёнок, что носил весточки Ольги, другой, незнакомый, из дворни, – принёс лекарю, как сказал, мазь от ушибов, что просили снизу. Мази Глеб не просил. Он взял свёрток, и сердце у него ёкнуло знакомо: под тряпицей, в которую была завёрнута баночка, прощупывалась бумага. Но не было ни красного сургуча Зориных, ни их острого письма. Бумага была чужая.
Он дождался, пока мальчишка уйдёт, развернул. И похолодел.
Письмо было короткое, писано твёрдой рукой, без подписи, без печати, но Глеб и без подписи понял, от кого. «Лекарь. Трое наших людей не вернулись нынче ночью из дубильни у воды. Сгорели. Лекарским ножом так не жгут. Мы знаем теперь, что ты носишь. И знаем, чего стоит такое знание – и для Ордена, и для того старика, чьё сердце ты держишь в руках и кто пока не ведает, кого пригрел у себя под боком. Канцлер не знает. Покуда. Захочешь, чтоб и впредь не знал, – приходи к тому, кто умеет молчать за плату. Князь примет тебя без зла. Подумай, лекарь, чей хлеб тебе теперь слаще: того, кто завтра умрёт со своим сердцем и утянет тебя за собой, или того, кто молод, здоров и умеет беречь полезных людей. Ждём. Не тяни – тайны долго не лежат».
Глеб опустил письмо, и в каморке, в трёх шагах от слабо бьющегося чужого сердца, стало очень тихо.
«Шрам донёс. Северцев знает. И не побежал кричать – он умнее: он держит моё на ладони и предлагает торг. Иди ко мне служить, носитель, – или я скажу канцлеру, кого тот пригрел. А канцлер, узнав, либо сожжёт меня, как Орден, либо приберёт, как мечтал, – носителя в свой склад. Куда ни кинь, я в руках. Зорины поручились за меня жизнью – а я теперь товар на двух прилавках разом, и оба торговца держат нож. Северцев предлагает чужой хлеб. Канцлер кормит своим, не зная, кого кормит. А мне ни тот, ни другой, мне бы их обоих в могилу – да только встать с этого места я не могу: меня держит чужое сердце за стеной».
Он подошёл к свече, поднёс письмо к огню – и впервые рука его потянулась к пламени жадно, по-чужому, и он отдёрнул её, узнав в этом движении не себя. Сжёг бумагу. Растёр пепел. И остался стоять один, между двух зверей, что нынче оба узнали ему цену, с третьим – Орденом – за спиной и с чужим сытым голосом под рёбрами, который этой ночью стал ещё на черту громче.
***
Письмо Глеб сжёг, а выбор, что оно принесло, сжечь не мог, и весь тот день, ходя около канцлеровой постели, считая чужой пульс, он ворочал этот выбор так и эдак – и всякий раз приходил к одному.
«Меня зовут на чужой хлеб. Северцев: иди ко мне, носитель, служи, или открою канцлеру. Канцлер кормит своим, не зная, кого кормит, а узнает – приберёт в склад или сожжёт. Орден за спиной точит нож на нас всех. Три пасти, и каждая хочет меня – кто съесть, кто приручить. И всякая мне говорит: выбери хозяина, ляг под крыло, и поживёшь. – Он усмехнулся одним углом рта. – Да только я это уже проходил, в первый же месяц этой жизни. Лечь под крыло – значит отдать землю, отдать осколок, отдать себя в чужой склад. Я не для того две войны прошёл и третью жизнь начал, чтоб лечь под кого-то ради лишнего вздоха. Не выберу я ни хлеба. Подавятся».
И, решив так, он сделал то, чего не делал прежде ни разу: не стал нести это один.
Демьяну он уже сказал, и Демьян не отвернулся. Теперь оставалось второе, труднее. Глеб дождался, пока канцлер уснёт после полудня, и под видом нужды в травах послал вниз, к Ставрову, словцо – не записку, бумаг он словцо, устно, через того поварёнка, что был не только Жильцова. Велел передать аптекарю три слова: «зверобой для сердца». Эти, которыми просят о встрече с Ольгой. Просил – зная, что встать с места не сможет, что прикован к чужому сердцу, что свидеться им теперь негде. И всё-таки просил, потому что нести это одному стало нельзя, а Ольга поручилась за него родом и знала, кто он, и была единственной во всём городе, кому он мог сказать про Орден, про шрам, про огонь, и не получить за это ножа.
Ответ пришёл скорее, чем он смел надеяться, – к вечеру, с тем же поварёнком, в склянке под красным сургучом. Ольга не звала на встречу. Ольга была умнее: она знала, что он прикован, и не тратила слов на невозможное.
«Знаю уже всё, – писала она острым своим письмом. – По низу пошёл слух: будто в дубильне у воды ночью пожгли троих, и пожгли голой рукой, и будто завёлся в столице лекарь, что плюётся огнём. Слух молодой, день-два ему, но он растёт, и растёт он от Северцевых – они его и пускают, нарочно, тихо, чтоб подогреть тебе цену и поднять на тебя Орден разом. Они тебя не открывают в лоб – они тебя травят слухом, чтоб ты сам прибежал к ним под защиту. Не беги. Слух я попробую сбить своими людьми, как сбивают всякий слух, – встречным, глупым, смешным, чтоб про огонь смеялись.. Выгадаю тебе дни. Но дни, не больше. А за эти дни, Глеб, ты должен сделать то, на что я одна не сильна: убрать у себя над головой одного из двух зверей. Двоих тебе не унести. Реши, который тебе нужнее живым, – и спусти на него другого. Ты умеешь. Ты это с ловчим уже сделал. Сделай с князем».
Глеб читал, и в груди у него медленно, холодно вставал план – этот, что Ольга назвала прежде него.
«Она права. Двоих не унесу. Орден далеко и придёт не завтра; его собьём слухом, выгадаем дни. А вот двух зверей у самой моей головы – канцлера и князя – надо развести, и развести так, чтоб они вцепились друг в друга.. Который нужнее живым? Канцлер. Покуда он жив и держится на мне, я при бумагах, при тайнах, у горла власти, и Северцеву меня не достать – канцлерова рука длиннее. Умри канцлер – я гол. Значит, канцлер живёт. Значит, спускать надо канцлера на Северцева. А чем спустить? У меня есть письмо. То, что было в письме. Само письмо я сжёг, дурак бы хранил. Северцев слал людей схватить канцлерова лекаря. Открыто. Это уже не интрига – это посягательство, рука, протянутая к канцлерову горлу. Волк такого не прощает. Надо только подать это волку так, чтоб он бросился на князя, – и не учуял за моей спиной огня».
Случай он не стал ждать – сам пошёл к нему, едва Острожский проснулся к вечеру, отдохнувший, ясный, опять почти волк. Глеб подошёл к делу не с порога, не торопясь, как подходят к больному с дурной вестью, – сперва осмотрел, поил, отметил вслух, что сердце нынче крепче (это было правдой и это размягчало), а после, между делом, с той почтительной неохотой, с какой докладывают неприятное, сказал:
– Ваше сиятельство. Я тут должен повиниться да остеречь. Третьего дня была со мной история, о которой я смолчал, не желая тревожить вас, покуда сердце ваше не окрепло. А нынче вижу – смолчать хуже. Касается оно вас прямее, чем меня.