– Я и не отпираюсь, – сказала Аграфена. – Проверяли, матушка. Я и придумала.
Эльжбета медленно поставила кружку.
– Ты?
– Я, – сказала Аграфена. – В марте, вечером, после того как ты от нас уехала надушенная. Я ей сказала: проверять надо не словом, а течью. Дай ей что-нибудь скучное, гнилое, никому не нужное, а всплыви оно – узнаешь сразу. Она и дала.
– Псков, – сказала Эльжбета.
– Псков.
– Четыре двора и гнилой овин.
– Гнилой овин, – согласилась Аграфена. – Три недели назад по этому овину ходил человек с бумагой с орлом и мерял его шагами.
Эльжбета не двинулась.
Она просидела так, не двигаясь, столько, сколько нужно, чтоб человек, у которого считают быстро, досчитал до конца.
– Стало быть, у меня течёт, – сказала она.
– Течёт.
– И ты мне это сказала прямо.
– Сказала прямо, – проговорила Аграфена. – Оттого что мне восемьдесят второй год, матушка, а барыня моя за полторы тысячи вёрст. Мне нынче хитрить некогда: я, покуда стану хитрить, помру. Ты нам нужна, и я тебе выкладываю карты, а ты гляди сама, что тебе выгоднее.
Эльжбета засмеялась – коротко, без веселья, как смеются, когда узнают знакомый почерк.
– Ох, Саввишна, – сказала она. – Ты страшнее её.
– Я старше, – сказала Аграфена.
– Ты понимаешь, что она меня, выходит, четыре месяца держала на поводке?
– Понимаю. И ты понимала.
– Понимала, – сказала Эльжбета. – Я бы на её месте сделала то же, и я, признаться, всё ждала, когда она станет проверять, и сердилась, что не проверяет.
Она сняла перчатки и положила их на стол, и Аграфена увидела, что ногти у неё обломаны и один заклеен воском, как заклеивают у прислуги.
– Спрашивай теперь ты, – сказала Эльжбета. – Тебе же нужно имя.
– Нужно.
– Он называется Илья Терентьевич, – сказала Эльжбета. – Столоначальник по вотчинному отделению, восемнадцать лет на месте, единственный в приказе, кто помнил меня девчонкой и брал у меня деньги, не выторговывая. Он мне зимой вынул из-под сукна зоринское дело и трижды за весну сказал мне то, чего не сказал бы и брату.
– А после?
– А после перестал, – сказала Эльжбета. – В апреле. Я к нему пришла третьего мая, а он со мной говорил стоя, у окна, при открытой двери, и рассказал мне про погоду. Я, Саввишна, за пятнадцать лет научилась различать: этот не сердится. Этот боится.
– Чем взяли?
– Сыном, – сказала Эльжбета.
Аграфена сидела и молчала.
– У него сын семнадцати лет, – сказала Эльжбета. – Способный, пишет хорошо. В апреле сына взяли на орденское подворье писцом, «в науку», с жалованьем и с казённым платьем. Илья Терентьевич три года просил за него везде, куда мог, и ему везде отказывали, а тут пришли сами и предложили.
– И он рад.
– Он рад, – сказала Эльжбета. – Он всем рассказывает, что сын при должности. И он третий месяц не может мне сказать ни одного слова, потому что всякое его слово идёт теперь мимо него.
Она взяла перчатки и стала их складывать.
– Его не купили, Саввишна, – сказала она. – Его даже не пугали. Ему дали то, о чём он три года просил, и с той минуты он держит своего сына, а сын держит его.
Аграфена поднялась и подошла к окну, где было ещё светло.
– Матушка, – сказала она. – Я тебе за это в долгу.
– Не в долгу, – сказала Эльжбета. – Я тебе не даром сказала.
– А чего хочешь?
– Ничего, – сказала Эльжбета. – Мне некуда просить. Мне, Саввишна, нынче не нужны ни деньги, ни дело, ни сукно.
Она посидела.
– Ко мне ходят, – сказала она.
Аграфена не обернулась от окна.
– Кто?
– Я не знаю, кто, – сказала Эльжбета. – Приходят с визитом, как приходят люди, и сидят в гостиной, и говорят про погоду и про мою тётку. Двое, всегда двое, и всякий раз разные, и всякий раз при них третий, который не садится и стоит у двери. И у третьего изо рта не идёт пара, а в марте было холодно, и у всех шло.
– Чего они хотят?
– Ничего, – сказала Эльжбета. – Ни разу ничего не спросили. Сидят полчаса и уезжают. Первый раз это было в марте, второй в мае, третий двенадцатого июля, и в третий раз они приехали в тот день, когда у меня в дому не было ни одного человека, кроме кухарки, и я после этого дня велела кухарке ночевать в спальне.
Аграфена медленно повернулась.
– Матушка, – сказала она. – Ты бы уезжала.
– Куда? – сказала Эльжбета. – У меня, Саввишна, имя, дом и тётка. Уехать – это отдать всё три. Я четыре года своей жизни складывала так, чтоб мне было куда прийти, и мне нынче некуда прийти, потому что во всякий дом, куда я приду, они после придут с визитом.
Она встала.
– Дай мне бумаги, – сказала она. – И чернил.
– Тебе писать?
– Мне писать.
Аграфена принесла ей лист, чернильницу и перо и села в стороне, не глядя.
Эльжбета писала недолго. Она обмакивала перо два раза и один раз остановилась и подержала его над листом, и после дописала до конца и присыпала песком из хозяйской песочницы.
Сложила, свернула, попросила свечу и запечатала своим перстнем.
– Отправь на север с первой оказией, – сказала она. – Не ей. Ему.
Аграфена поглядела на пакет и не взяла его сразу.
– Матушка. Ты понимаешь, что я его прежде прочту.
– Не прочтёшь, – сказала Эльжбета. – Ты старая и вредная, а не подлая. Я тебя четвёртый год знаю.
Она надела перчатки, поглядела на свои руки и одёрнула их так, чтоб не было видно шва.
– И скажи барыне, как напишешь, – проговорила она уже в сенях, – что я на неё за Псков не в обиде. Пусть проверяет и дальше. Мне, Саввишна, оттого что меня проверяют, спокойнее: значит, я ещё кому-то нужна.
***
На север это приехало двадцать девятого, сразу и всё: три подрядные книги в кожаных корешках, два письма Аграфены и запечатанный пакет.
Разбирали в горнице.
Ольга читала своё, потом вслух то, что было общим, а Глеб сидел над северцевскими книгами и листал их, не читая, глядя только на порядок, каким они велись.
– Селиван Фомич Мостовой, – сказал он. – Тележная, два двора, восемьдесят подвод, шестнадцать раз у Северцева.
– Возьмёшь его? – спросила Ольга.
– Нет, – сказал Глеб. – Его брать не за что. Он не орденский и не кольцовый. Он мужик с восемьюдесятью подводами, который двадцать лет везёт их тайну в двух подводах и свой неоплаченный товар в шести. Его нельзя купить, потому что он уже сыт, и нельзя напугать, потому что он ничего не знает.
– Тогда зачем он нам?
Глеб положил ладонь на книгу.
– Затем, что у него подорожная, которую не глядят на заставах, – сказал он. – И затем, что придёт день, когда нам надо будет провезти не письмо и не две страницы, а всё сразу и в три стороны. Тогда я к нему приеду один раз, и мне не нужно будет ни покупать его, ни пугать. Мне нужно будет объяснить ему, что его наряд с этого дня стоит дешевле, и предложить, чем это поправить.
Ольга поглядела на него.
– Это на когда?
– Не знаю, – сказал Глеб. – На осень. Или на зиму. Раньше нельзя: пока свод не собран, обоз нам не нужен, а если мы к нему придём и не воспользуемся, он про нас расскажет за вином на второй неделе.
Он закрыл книгу.
– Ольга Никитична. Что с Ильёй Терентьевичем?
– Ничего, – сказала Ольга. – Не трогать.
– Согласен.
– Ты согласен, а я объясню, – сказала она, – потому что мне надо сказать это вслух и после жить с этим. Илья Терентьевич – единственный человек в приказе, который что-нибудь для нас делал, и он же нынче та щель, через которую течёт всё. Его надо не рвать и не лечить. Его надо кормить скучным и точным, чтоб он это передавал дальше и чтоб мы знали по нему, что́ они слушают.
– Знаю, – сказал Глеб.
– Ты знаешь, а я его помню, – сказала Ольга. – Он в позапрошлом году в феврале три дня ходил за приказными и выправлял нам отсрочку, и после сидел у нас на кухне и пил чай, и рассказывал про сына. Про то, что мальчик пишет хорошо.
Глеб посидел.
– Сколько мальчику?