Он поглядел мимо Глеба, на дом, на крыльцо, на окно, где стояла Ольга.
– Ты будешь жить в дому, который тебе отдали мы, – сказал гладкий. – Ты будешь это знать всякое утро. Мы за это не берём ничего.
Он умолк и отвернулся к займищу.
Глеб стоял и глядел на его щёку, на висок, на то место, где у людей бьётся жила, и не находил там ничего – ни жилы, ни движения, ни того малого шевеления кожи, по которому лекарь за три шага видит живого.
Читать было нечего.
– Осечка, – сказал он вслух.
– Что? – сказал гладкий.
– Ничего, – сказал Глеб. – Ремесло.
***
Пятый подошёл к нему у ворот, когда возок уже заворачивали.
Он подошёл не таясь, сняв городскую шляпу, и остановился на трёх шагах, и на трёх шагах остановился потому, что дальше стояла Таисья.
Лицо у него было рябое от старой оспы, глаза светлые, и он был не крупен – жилист и невысок, и правая рука висела свободно, ладонью назад.
– Барин.
– Говори.
– Я тебе передам, что говорил ей, – сказал рябой. – Она, может, передала, а может, и нет.
– Передала, – сказал Глеб. – Слово в слово.
– Тогда я скажу второй раз, – сказал рябой. – Я его слова не дождался. И я в тот вечер видел, как он ответил.
Таисья за спиной у Глеба не сказала ничего.
– Объясни, – сказал Глеб.
– Он свистнул, как ему велено, и всё сделал, – сказал рябой. – А после пошёл вперёд. Я ему сказал: я тебя не держу. Это, барин, не насмешка. Это у нас говорится тому, кто может отойти. Я сказал и стал ждать. Я ждал, покуда он сделает три шага.
– И он не отошёл.
– Он пошёл на меня, – сказал рябой. – Я ждал его слова, слова не было, и я его убил, потому что он шёл. Ты меня спросишь, отчего я не в плечо.
– Не спрошу, – сказал Глеб. – Я видел рану. Ты бил снизу на подъёме руки, потому что так не видно, и бил в печень, потому что печень не даёт кричать. Ты это делал прежде, и не однажды.
– Делал, – сказал рябой.
– Сколько тебе платили за него?
– За него ничего, – сказал рябой. – Мне платили за то, чтоб стоять при кабаке в Гарях и глядеть, кто едет к дому и от дома. С апреля. За то и платят.
Он повертел шляпу.
– А нынче мне платят за то, чтоб я привёл сюда очкастого короткой дорогой, – сказал он. – Я не спрашиваю за что. По весне мне велели глядеть, в июне никто ничего не велел, а нынче велели вести. Я оттого и сказал ей тогда: я нынче видел, как он ответил. Мне за это ничего не платили, барин. Мне это стало интересно.
Глеб глядел на его правую руку.
Мизинец и безымянный на ней стояли чуть согнутые и не разгибались до конца, и вся кисть лежала так, как ложится кисть, у которой давно порезана жила в ладони.
– Дай руку, – сказал Глеб.
Рябой посмотрел на него светлыми глазами и подал.
Глеб взял её, повернул ладонью вверх и провёл большим пальцем по рубцу, идущему через ладонь наискось, и потом попросил сжать, и тот сжал, и два пальца остались согнутыми.
– Кто резал?
– Никто, – сказал рябой. – Я сам, о косу, в девятнадцать лет.
– Оттого ты и бьёшь снизу, – сказал Глеб. – Ты сверху не можешь: у тебя кисть не встанет.
Рябой молчал.
– Я тебе её не поправлю, – сказал Глеб и отпустил руку. – Двадцать лет прошло, тут не берётся.
– Я и не просил.
– Ты подал, – сказал Глеб.
Рябой надел шляпу.
– Я так скажу, барин, – проговорил он. – Ты мне сейчас за две минуты сказал про мою руку то, чего мне никто за двадцать лет не сказал, а я к тебе двоих в дом привёл и парня твоего убил. – Он поглядел мимо, на Стужина, стоявшего в дровянике. – Оно у тебя тут как-то не сходится, а мне разбираться не по чину.
Он пошёл к лошади и уже с седла обернулся.
– Старика придержи, – сказал он. – Я его понимаю и мне до него дела нет, а только он старый и он ко мне выйдет один. Скажи ему: выходите вдвоём.
***
Ночью Глеб спустился в подпол в одиннадцатом часу, по привычке.
Он лёг животом на землю, развёл руки и положил ладони на камень по обе стороны черты.
Черта молчала.
Она не гудела и не тянула. Под ладонями лежал тёплый сухой камень, и в нём было то самое ровное ничто, которое было в нём всю зиму и весну, покуда бумага была своя.
Глеб полежал.
Он подпёр – коротко, попробовать, из-под низу, как подпирал шесть ночей.
Подпирать было нечего.
Он попробовал ещё раз, уже понимая, и почувствовал под руками то, что чувствует человек, толкающий дверь, которую только что заперли с той стороны на добрый засов: усилие уходило в пустое.
Наверху скрипнуло творило.
– Ты тут? – сказала Аглая.
– Тут.
– Тянет?
– Стоит, – сказал Глеб.
Аглая спустилась и села на нижнюю ступень.
Они помолчали, и молчали долго, дольше, чем молчали в тот вечер, когда он узнал, что земля ушла.
– Иди спать, боярчик, – сказала Аглая.
– Не пойду.
– Пойдёшь, – сказала она. – Ты семь суток не спал по-людски. Тело своё не обманешь: оно ляжет и заснёт, и заснёт оно им на радость, и ничего ты с этим не сделаешь. Ты не мученик, ты человек.
Глеб сел на земле.
– Кривая, я не могу взять, – сказал он.
– Ты уже взял.
– Я не подписывал.
– А тебя и не спросили, – сказала Аглая. – Тебе не бумагу дали, боярчик. Тебе дали сон. Бумагу можно порвать, а сон в тебе уже есть, и ты в него нынче ляжешь.
Она поднялась.
– Я тебе скажу, чего ты боишься, и ты со мной не спорь, – проговорила она. – Ты боишься не того, что дом ихний. Ты боишься, что тебе станет лучше. Что ты выспишься, отойдёшь, начнёшь работать, как работал, – и всё, что ты станешь после делать своими руками, будет стоять на их подарке. Так?
– Так, – сказал Глеб.
– Так и будет, – сказала Аглая. – И делать надо. Иди спать.
Он спал в ту ночь семь часов подряд и проснулся от того, что на дворе кричал петух и было светло.
Он лежал и слушал себя, и в теле у него было легко, и нога не звенела, и в голове стояла та ясность, которой у него не было с апреля.
Он полежал в этой ясности, и понял, что ненавидит её, и понял, что будет ею пользоваться.
***
Утром он собрал двор.
– Слушайте, – сказал он с крыльца. – Земля наша, с двенадцатого числа. Запрещение снято. Недоимки списаны. Кто нынче назовёт меня приказчиком, тому я не обижусь, потому что и сам ещё не привык.
Двор загудел.
Кузьма перекрестился одной рукой, Марфа заплакала и пошла в поварню, Ефимка засмеялся и осёкся, потому что Стужин не смеялся.
– И слушайте второе, – сказал Глеб. – Вернули нам это те же, кто отнял. Не суд, не правда и не я. Они. И даром.
Двор стал тише.
– Захар, – сказал Глеб. – Впиши в книгу дворовую: девятнадцатого июля земля возвращена по определению губернского правления, отнята была по решению уездного суда Петрова дня. Обе строки рядом, одна под другой.
– Впишу, барин.
– Ольга Никитична впишет то же в свою тетрадь и с нумерами. – Он поглядел на неё. – У тебя рука точнее и ты не забудешь товарища управляющего.
– Не забуду, – сказала Ольга.
– И третье, – сказал Глеб.
Он сошёл с крыльца, прошёл в дальнюю избу и вернулся с тетрадью Никодима.
Он положил её на перила крыльца, при всех, открыл на последних чистых страницах, где кончалась продиктованная Артёму скоропись, и обмакнул перо.
– Барин, – сказал Артём. – Это ж его тетрадь.
– Его, – сказал Глеб. – Он в неё писал, где жгли и что после этого писали набело. Я в неё нынче впишу, кто починил.
Он написал, проговаривая вслух, чтоб слышали:
– Июля девятнадцатого. Отнято уездом на Петров день по неявке. Возвращено правлением задним числом, со дня отписи, с особою строкою, дабы промежутка не было. Цены не назвали. Привёз человек без имени, при нём гладкий и провожатый из Гарей, тот самый.
Он подул на строку и закрыл тетрадь.
– Пиши дальше по порядку, – сказал он Артёму. – И всякий раз, как нам что-нибудь починят, пиши сюда же. Чтоб после было видно не только, кто ломал.