Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он перевёл дух.

– Я вам не лекарство, – сказал он. – И створы вам не лекарство, и я, и рассказ мой. Через это, барин, ходят один раз. После второго не берёт.

Таисья у входа не двигалась.

Глеб постоял, глядя на бочку с фонарём.

– Ложись, – сказал он.

– Барин...

– Ложись, Степан, – сказал Глеб. – Тебе в четыре вставать.

Он взял фонарь и вышел.

***

Таисья догнала его на середине двора и встала перед ним, загородив дорогу.

– Барчук.

– Отойди.

– Не отойду, – сказала Таисья. – Дай руки.

– Рыжая.

– Дай руки, – сказала она. – Ты мне полгода велишь: покажь руки, покажь руки, дай гляну. Нынче я велю.

Глеб постоял и подал.

Таисья взяла обе его руки в свои и повернула ладонями вверх, к фонарю, и стала глядеть.

Стояла она долго.

Руки у неё были твёрдые, с новыми мозолями от лошадиных чисток и с той старой полосой на правой, которую он ей зашивал два года назад.

– Ну? – сказал Глеб.

– Тёплые, – сказала Таисья.

– Тёплые.

– Ты нынче мужику ногу снял и не устал, – сказала она. – Я это видела. Я в тот час на тебя четыре раза поглядела. Ты стоял и работал, и всё было как всегда, и я всё думала – чего мне не так, а поняла только к вечеру.

– Говори.

Таисья подняла глаза.

– Ты мизинец не поставил, – сказала она.

Глеб не понял.

– Какой мизинец?

– Свой, – сказала Таисья. – Ты, когда режешь тонкое, всегда упираешь мизинец. В скулу, в кость, в стол – всё равно куда, но упираешь. Ты меня этому в июне учил, барчук, и я тебе тогда сказала, что «снизу и сзади» я не поняла, а руку твою помню. Я девке той ухо проколола потому, что вспомнила твой мизинец, а не твои слова.

Она держала его руки и не отпускала.

– А нынче ты его не поставил, – сказала она. – Ни разу за час десять минут. Ты пилил, ты шил, ты кожу подворачивал, и ни разу его никуда не упёр. И вышло у тебя всё лучше, чем всегда.

Глеб глядел на свои ладони в её ладонях.

– Он не нужен, – сказал он. – Это привычка. Я так делал, когда у меня трясло.

– Знаю, что не нужен, – сказала Таисья. – Ты у меня тут не про надобность.

Она вдруг сжала его руки крепче.

– Барчук, я тебя два года руками знаю, – сказала она. – Я тебя по рукам узнаю в темноте, потому что я на них глядела, когда ты меня штопал, и когда ты Кузьме руку снимал, и когда ты Прохора мыл. У тебя руки всегда одно делали, а сами были живые: они то дрожали, то торопились, то ты ими за стол хватался, когда стоять не мог.

Она замолчала на секунду.

– Я нынче ваших рук не узнаю, – сказала она.

Она сказала «ваших» – единственный раз за два года, и обоих это дёрнуло, и она сама услышала и не поправилась.

– Они всё делают верно, – сказала Таисья. – Они ничего не забыли. Они лучше стали, барчук, я тебе не вру. И они не твои.

Глеб стоял и молчал.

Потом он медленно вынул одну руку и посмотрел на свой мизинец в фонарном свете, как смотрят на чужой инструмент.

– Рыжая, – сказал он.

– Что.

– Я тебя слышу, – сказал он. – Я тебя слышу и не могу с этим ничего сделать. Мне надо было бы сейчас испугаться, и я знаю, как это выглядит, и я даже знаю, что бы я сказал. А внутри у меня стоит вопрос: годится ли рука для работы. Она годится. И на этом всё кончается.

Таисья заплакала.

Она заплакала зло, не отпуская его рук, вытирая лицо о собственное плечо, и от этого её слёзы попали ему на кисть, и он это отметил как факт: тёплые, температура тела.

– Я тебя не отдам, – сказала она.

– Ты меня не держишь.

– Держу, – сказала Таисья. – Я третью ночь по росписи. Вон, на гвозде висит.

***

Пятую ночь стояла Эльжбета, шестую опять Ольга, и на шестую они сидели в горнице от одиннадцати до света.

Глеб сидел на лавке у печи, потому что от печи шло тепло, и он в эти дни стал мёрзнуть, чего с ним не было летом ни разу.

Ольга сидела за столом с бумагами и первые два часа работала.

Она читала ему вслух отписки, он отвечал, она правила; в первом часу они кончили правление, во втором – обитель, в третьем – четвертушки.

В третьем часу бумаги кончились.

Ольга собрала листы в порядок, отодвинула чернильницу и положила руки на стол.

– Ну, – сказала она.

– Ну, – сказал Глеб.

– Теперь мы будем говорить о ненужном, – сказала Ольга.

– Отчего?

– Оттого, что нужное кончилось, – сказала она. – А ночь нет.

Глеб посидел.

– Ты знаешь, кто это придумал? – сказал он.

– Знаю, – сказала Ольга. – Аглая мне рассказала. Печатник твой перед смертью попросил ненужного разговора, потому что у него за двадцать лет ни одного не было. И вы с ним говорили про хлеб с тмином и про то, отчего пузырь в окно ставят мездрой внутрь.

– Мездрой внутрь ставят, чтоб не мутнел от дождя, – сказал Глеб.

– Я это знаю, я в деревне росла.

– Ты росла в доме на Семи Мостах.

– Я до девяти лет росла в Зорине, – сказала Ольга. – У нас там пузырь стоял в трёх окнах на девичьей, потому что стекло отец продал в тот год, когда пала лошадь.

Глеб поглядел на неё.

– Этого я не знал, – сказал он.

– Ты много чего не знал, – сказала Ольга. – Ты меня два года про дела спрашивал.

И они стали говорить о ненужном.

Они говорили о том, как в Зорине сушили яблоки на печи и как ей в семь лет прижгло руку, и она показала место, и Глеб посмотрел и сказал, что заживало плохо и что её тогда лечили неверно, и Ольга сказала, что за это он получает от неё выговор, потому что уговор был про ненужное.

Они говорили про кобылу, которая кусалась, и Глеб рассказал, что Никодим тоже помнил кусачую кобылу, и что это, стало быть, у всех есть.

Они говорили про то, что Марфа кладёт в щи мяту и никому не признаётся.

Они говорили про Аграфену и про то, как она в марте нюхала кресло после Эльжбеты.

В пятом часу Ольга спросила:

– Тебе легче?

– Нет, – сказал Глеб.

Он сказал это спокойно, и она не переменилась в лице.

– Мне не легче, Ольга Никитична, – сказал он. – Я сижу тут четыре часа и слушаю тебя, и мне не легче, и я не заплакал, и меня не отпустило, и я не вспомнил, кто я. Я всё то же самое, что было вчера.

Ольга помолчала.

– Хорошо, – сказала она.

– Что тут хорошего?

– То, что ты не соврал, – сказала Ольга. – Ты мог сказать «легче». Мне бы стало приятно, я бы пошла спать, и завтра ты сидел бы тут один.

Она подвинулась на скамье.

– Я тебе, Глеб Андреевич, не лекарство, – сказала она. – Я это нынче ночью, покуда ты про пузырь говорил, окончательно поняла. Я не вылечу и не вытащу, и ни Аглая, ни рыжая, ни старуха моя. Мы тебе не лекарство.

– Тогда что вы?

– Мы свидетели, – сказала Ольга. – Мы тут для того, чтоб потом было кому сказать: это ты. Аглая говорит, что для этого надо просто быть рядом и не отходить, и я четыре месяца думала, что она говорит про душевное. А она про счёт. Она говорит, что у тебя внутри стало пусто и что пустое место кто-нибудь займёт. И покуда мы тут сидим и говорим тебе про мяту в щах, оно занято нами.

Она встала, подошла к печи и села на лавку рядом, не близко, оставив между ними ладонь.

– Спи, – сказала она. – Я тут посижу до света.

– Я не сплю от людей.

– Тогда не спи, – сказала Ольга. – Сиди.

И он сидел.

Он просидел так до шестого часа, не заснув и не выплыв, и это была не победа и не поражение, а то, что бывает у больного между третьим и четвёртым днём, когда ничего не решилось и надо просто дожить до света.

В шестом часу за окном стало серо, и на дворе брякнула бадья, и Ольга у печи задремала сидя, уронив голову на кулак.

Глеб встал, снял с гвоздя свой кафтан и накрыл ей плечи.

Он сделал это не потому, что почувствовал, а потому, что помнил, что так делают, и отметил это про себя честно.

Потом он взял таз, вышел в сени, слил на руки холодной, вымыл их с мылом дважды до локтя и пошёл в горницу за занавеску, где спали Устинья с Настей, потому что на утро было назначено ухо.

1632
{"b":"982732","o":1}