Он перевёл дух.
– Я вам не лекарство, – сказал он. – И створы вам не лекарство, и я, и рассказ мой. Через это, барин, ходят один раз. После второго не берёт.
Таисья у входа не двигалась.
Глеб постоял, глядя на бочку с фонарём.
– Ложись, – сказал он.
– Барин...
– Ложись, Степан, – сказал Глеб. – Тебе в четыре вставать.
Он взял фонарь и вышел.
***
Таисья догнала его на середине двора и встала перед ним, загородив дорогу.
– Барчук.
– Отойди.
– Не отойду, – сказала Таисья. – Дай руки.
– Рыжая.
– Дай руки, – сказала она. – Ты мне полгода велишь: покажь руки, покажь руки, дай гляну. Нынче я велю.
Глеб постоял и подал.
Таисья взяла обе его руки в свои и повернула ладонями вверх, к фонарю, и стала глядеть.
Стояла она долго.
Руки у неё были твёрдые, с новыми мозолями от лошадиных чисток и с той старой полосой на правой, которую он ей зашивал два года назад.
– Ну? – сказал Глеб.
– Тёплые, – сказала Таисья.
– Тёплые.
– Ты нынче мужику ногу снял и не устал, – сказала она. – Я это видела. Я в тот час на тебя четыре раза поглядела. Ты стоял и работал, и всё было как всегда, и я всё думала – чего мне не так, а поняла только к вечеру.
– Говори.
Таисья подняла глаза.
– Ты мизинец не поставил, – сказала она.
Глеб не понял.
– Какой мизинец?
– Свой, – сказала Таисья. – Ты, когда режешь тонкое, всегда упираешь мизинец. В скулу, в кость, в стол – всё равно куда, но упираешь. Ты меня этому в июне учил, барчук, и я тебе тогда сказала, что «снизу и сзади» я не поняла, а руку твою помню. Я девке той ухо проколола потому, что вспомнила твой мизинец, а не твои слова.
Она держала его руки и не отпускала.
– А нынче ты его не поставил, – сказала она. – Ни разу за час десять минут. Ты пилил, ты шил, ты кожу подворачивал, и ни разу его никуда не упёр. И вышло у тебя всё лучше, чем всегда.
Глеб глядел на свои ладони в её ладонях.
– Он не нужен, – сказал он. – Это привычка. Я так делал, когда у меня трясло.
– Знаю, что не нужен, – сказала Таисья. – Ты у меня тут не про надобность.
Она вдруг сжала его руки крепче.
– Барчук, я тебя два года руками знаю, – сказала она. – Я тебя по рукам узнаю в темноте, потому что я на них глядела, когда ты меня штопал, и когда ты Кузьме руку снимал, и когда ты Прохора мыл. У тебя руки всегда одно делали, а сами были живые: они то дрожали, то торопились, то ты ими за стол хватался, когда стоять не мог.
Она замолчала на секунду.
– Я нынче ваших рук не узнаю, – сказала она.
Она сказала «ваших» – единственный раз за два года, и обоих это дёрнуло, и она сама услышала и не поправилась.
– Они всё делают верно, – сказала Таисья. – Они ничего не забыли. Они лучше стали, барчук, я тебе не вру. И они не твои.
Глеб стоял и молчал.
Потом он медленно вынул одну руку и посмотрел на свой мизинец в фонарном свете, как смотрят на чужой инструмент.
– Рыжая, – сказал он.
– Что.
– Я тебя слышу, – сказал он. – Я тебя слышу и не могу с этим ничего сделать. Мне надо было бы сейчас испугаться, и я знаю, как это выглядит, и я даже знаю, что бы я сказал. А внутри у меня стоит вопрос: годится ли рука для работы. Она годится. И на этом всё кончается.
Таисья заплакала.
Она заплакала зло, не отпуская его рук, вытирая лицо о собственное плечо, и от этого её слёзы попали ему на кисть, и он это отметил как факт: тёплые, температура тела.
– Я тебя не отдам, – сказала она.
– Ты меня не держишь.
– Держу, – сказала Таисья. – Я третью ночь по росписи. Вон, на гвозде висит.
***
Пятую ночь стояла Эльжбета, шестую опять Ольга, и на шестую они сидели в горнице от одиннадцати до света.
Глеб сидел на лавке у печи, потому что от печи шло тепло, и он в эти дни стал мёрзнуть, чего с ним не было летом ни разу.
Ольга сидела за столом с бумагами и первые два часа работала.
Она читала ему вслух отписки, он отвечал, она правила; в первом часу они кончили правление, во втором – обитель, в третьем – четвертушки.
В третьем часу бумаги кончились.
Ольга собрала листы в порядок, отодвинула чернильницу и положила руки на стол.
– Ну, – сказала она.
– Ну, – сказал Глеб.
– Теперь мы будем говорить о ненужном, – сказала Ольга.
– Отчего?
– Оттого, что нужное кончилось, – сказала она. – А ночь нет.
Глеб посидел.
– Ты знаешь, кто это придумал? – сказал он.
– Знаю, – сказала Ольга. – Аглая мне рассказала. Печатник твой перед смертью попросил ненужного разговора, потому что у него за двадцать лет ни одного не было. И вы с ним говорили про хлеб с тмином и про то, отчего пузырь в окно ставят мездрой внутрь.
– Мездрой внутрь ставят, чтоб не мутнел от дождя, – сказал Глеб.
– Я это знаю, я в деревне росла.
– Ты росла в доме на Семи Мостах.
– Я до девяти лет росла в Зорине, – сказала Ольга. – У нас там пузырь стоял в трёх окнах на девичьей, потому что стекло отец продал в тот год, когда пала лошадь.
Глеб поглядел на неё.
– Этого я не знал, – сказал он.
– Ты много чего не знал, – сказала Ольга. – Ты меня два года про дела спрашивал.
И они стали говорить о ненужном.
Они говорили о том, как в Зорине сушили яблоки на печи и как ей в семь лет прижгло руку, и она показала место, и Глеб посмотрел и сказал, что заживало плохо и что её тогда лечили неверно, и Ольга сказала, что за это он получает от неё выговор, потому что уговор был про ненужное.
Они говорили про кобылу, которая кусалась, и Глеб рассказал, что Никодим тоже помнил кусачую кобылу, и что это, стало быть, у всех есть.
Они говорили про то, что Марфа кладёт в щи мяту и никому не признаётся.
Они говорили про Аграфену и про то, как она в марте нюхала кресло после Эльжбеты.
В пятом часу Ольга спросила:
– Тебе легче?
– Нет, – сказал Глеб.
Он сказал это спокойно, и она не переменилась в лице.
– Мне не легче, Ольга Никитична, – сказал он. – Я сижу тут четыре часа и слушаю тебя, и мне не легче, и я не заплакал, и меня не отпустило, и я не вспомнил, кто я. Я всё то же самое, что было вчера.
Ольга помолчала.
– Хорошо, – сказала она.
– Что тут хорошего?
– То, что ты не соврал, – сказала Ольга. – Ты мог сказать «легче». Мне бы стало приятно, я бы пошла спать, и завтра ты сидел бы тут один.
Она подвинулась на скамье.
– Я тебе, Глеб Андреевич, не лекарство, – сказала она. – Я это нынче ночью, покуда ты про пузырь говорил, окончательно поняла. Я не вылечу и не вытащу, и ни Аглая, ни рыжая, ни старуха моя. Мы тебе не лекарство.
– Тогда что вы?
– Мы свидетели, – сказала Ольга. – Мы тут для того, чтоб потом было кому сказать: это ты. Аглая говорит, что для этого надо просто быть рядом и не отходить, и я четыре месяца думала, что она говорит про душевное. А она про счёт. Она говорит, что у тебя внутри стало пусто и что пустое место кто-нибудь займёт. И покуда мы тут сидим и говорим тебе про мяту в щах, оно занято нами.
Она встала, подошла к печи и села на лавку рядом, не близко, оставив между ними ладонь.
– Спи, – сказала она. – Я тут посижу до света.
– Я не сплю от людей.
– Тогда не спи, – сказала Ольга. – Сиди.
И он сидел.
Он просидел так до шестого часа, не заснув и не выплыв, и это была не победа и не поражение, а то, что бывает у больного между третьим и четвёртым днём, когда ничего не решилось и надо просто дожить до света.
В шестом часу за окном стало серо, и на дворе брякнула бадья, и Ольга у печи задремала сидя, уронив голову на кулак.
Глеб встал, снял с гвоздя свой кафтан и накрыл ей плечи.
Он сделал это не потому, что почувствовал, а потому, что помнил, что так делают, и отметил это про себя честно.
Потом он взял таз, вышел в сени, слил на руки холодной, вымыл их с мылом дважды до локтя и пошёл в горницу за занавеску, где спали Устинья с Настей, потому что на утро было назначено ухо.