– Не найдёшь, – сказал Глеб.
– Не найду, – сказала Аглая. – Оттого что не в чем. Ты нынче делаешь ровно то, что делал бы Глеб. Один в один. Только Глеб бы после этого вышел под навес, постоял и матерно выругался, а ты вышел, постоял и посчитал, не тянет ли шов.
Она замолчала.
– Он тебя не поворачивает, милый мой, – сказала она. – Он тебя не заставляет. Он тебе просто удобен.
Глеб стоял у стола.
– Дальше, – сказал он.
– А дальше нету, – сказала Аглая. – Дальше я не знаю. Я тебе, боярчик, семь месяцев была лекарь, а нынче я тебе говорю прямо, при тебе и один раз: я не знаю, что с тобой делать, и я тебе больше не лекарь. У меня против этого нету ни травы, ни слова, ни науки.
Она сказала это ровным голосом, глядя на него, и после этого у неё стало мокро на здоровой половине лица, а на обожжённой не стало, потому что там не было чем.
Глеб глядел на это.
Он стоял и глядел, как плачет женщина, которая вытащила его из проулка, назвала его дар по имени и семь месяцев одна ему перечила, и он видел это подробно: как она не поднимает руку, чтоб утереть, как у неё дёргается уголок рта, как она дышит через нос.
Он видел всё.
И то место, где у него должно было отозваться, стояло пустое и ровное, как чистый лист.
– Кривая, – сказал он.
– Что.
– Я на тебя сейчас смотрю и ничего не чувствую, – сказал Глеб. – Ты плачешь, а я стою и отмечаю, что ты плачешь. Я тебе это говорю вслух, потому что ты в июле велела.
Аглая утёрлась ладонью.
– Ну и хорошо, – сказала она.
– Что тут хорошего?
– А то, что ты сказал, – проговорила Аглая. – Ты, боярчик, стоишь пустой и всё-таки открыл рот и назвал. Он бы не назвал. Ему это невыгодно.
Она встала.
– Только я тебе на этом больше не помощь, – сказала она. – Я нынче пойду и приведу тех, кто ещё годится.
***
Собрались в горнице через час, и собрала их Аглая, а не Глеб, и это было впервые.
Пришли Ольга, Таисья, Эльжбета, Стужин, Марфа.
Глеб сидел на своём месте и слушал, как про него говорят при нём.
– Слушайте, – сказала Аглая. – Я вам скажу коротко, и после спорьте, коли есть чем. В боярине сидит второй, вы это все знаете. С апреля я его лечила и держала, и держала я его словом. Нынче слово не берёт.
– Отчего? – сказал Стужин.
– Оттого, что не за что взяться, – сказала Аглая. – Он не делает худого. Он делает верное, и делает много, и всё у него сходится. А внутри у него не отзывается ничего, и я это нынче проверила при нём и он сам подтвердил.
Стужин поглядел на Глеба.
– Барин.
– Так и есть, – сказал Глеб.
Марфа у двери перекрестилась.
– Я вам, дуракам, что говорила ещё в июне, – сказала Аглая. – Такое не лечат травой. Такое держат людьми. И держат не уговорами, а телом: чтоб около него всякий час был кто-нибудь, кто его знает. Не сторожить. Быть.
– Как это? – сказала Таисья.
– А так, – сказала Аглая. – Он один остаётся когда? Ночью, в подполе и на крыльце. И в подполе он один сидит всякий раз, как ему тяжко. Стало быть, с нынешнего дня он один не сидит. Ни часа.
– Он не согласится, – сказал Стужин.
– Он согласится, – сказала Ольга.
Она сказала это первый раз за всё собрание.
– Он согласится, потому что он считает, – сказала она. – Глеб Андреевич, я тебе выложу счёт, а ты его проверь. Ты нужен этому двору целым. Ежели тебя не станет, тут несколько человек, тетрадь, мужик в клети и дверь под полом. Дверь держит наследник в возрасте, и другого наследника нет. Стало быть, ты не имеешь права дать себя доесть.
– Не имею, – сказал Глеб.
– И стало быть, ты нам нынче отдашь свои ночи, – сказала Ольга. – Не мне. Нам. По череду.
Глеб посидел.
– Хорошо, – сказал он. – Составьте роспись и повесьте на стене, как наряд на воротах. Мне это будет удобнее, чем если вы станете приходить по доброте.
Ольга взяла лист.
– Я первая, – сказала она.
Аглая повернула голову.
– Оленька.
– Что?
– Ты в июле при мне сказала, – проговорила Аглая, – что не останешься с ним одна ни в одной комнате и ни на одной версте, покуда не решишь, что он – это он.
В горнице стало тихо.
Эльжбета у окна медленно повернулась и стала смотреть на Ольгу.
– Сказала, – сказала Ольга.
– И что?
– И то, что я тогда берегла себя, – сказала Ольга. – Я тогда думала, что самое дорогое, что у него может быть, – это чтоб я ему верила. Я и нынче так думаю. – Она положила лист на стол и придвинула чернильницу. – Только я тогда не додумала до конца. Ежели я с ним не останусь одна, он останется один. А с ним нельзя одному, мне это по весне написала эта самая старуха, и я это письмо носила в поясе четыре месяца.
Она обмакнула перо.
– Пиши сама, – сказала она Аглае. – У тебя рука страшная, все послушаются.
– Оленька, – сказала Аглая. – Ты понимаешь, чего ты нынче делаешь?
– Понимаю, – сказала Ольга. – Я нынче отдаю свою страховку.
Она подняла глаза на Глеба.
– И ты, Глеб Андреевич, мне за это спасибо не говори, – сказала она. – Мне будет неприятно.
***
Роспись повесили в сенях, на том же гвозде, где висел наряд на воротах.
Написана она была рукой Аглаи, крупно и без объяснений: против всякой ночи стояло имя, а против всякого дня – два.
Первую ночь стояла Ольга.
Вторую – Аглая. Третью – Таисья. Четвёртую – Марфа, и Марфа, увидав своё имя, сказала только, что тогда пусть барин не удивляется, если она будет вязать.
Против пятой Эльжбета сама вписала себя, взяв перо у Аглаи, и вписала не «Эльжбета», а «Э. Гурская», как подписывают бумагу.
На третью ночь дежурила Таисья, и на третью ночь Глеб пошёл в конюшню.
Он пошёл туда во втором часу, взяв фонарь, и Таисья пошла за ним в трёх шагах и не спросила куда.
В конюшне было тепло и пахло, как пахнет в конюшне, и восемнадцать лошадей стояли и переставляли ноги в темноте.
Степан спал на топчане у сбруйной, одетый, накрывшись тулупом.
Глеб поставил фонарь на бочку.
– Встань, – сказал он.
Степан встал сразу, как встают люди, которых будили всю жизнь.
– Слушаю, барин.
– Рассказывай, – сказал Глеб.
– Чего рассказывать?
– Ту ночь, – сказал Глеб. – С начала. Как пришли, что сказали, как ты мазал засов. Всё, что мне говорил на станции, и подробнее, чем говорил.
Степан постоял, глядя на него.
– Барин, – сказал он. – Я вам говорил. Вы всё слышали.
– Слышал, – сказал Глеб. – Говори опять.
И Степан стал говорить.
Он говорил тихо, теми же словами, что на станции, потому что он выстроил себе эти слова в один порядок и другого не имел: девять дней, двое приличных, квас в людской, «девка твоя у нас», седьмое сентября, засов, сало, баня.
Глеб слушал стоя.
Он слушал и ждал.
Он ждал так, как ждёт лекарь, надавивший на живот и глядящий не на живот, а в лицо: он давил себе на то место, где у человека лежит своё, и глядел, не отзовётся ли.
Не отзывалось.
– Дальше, – сказал он.
– Барин, дальше вы знаете.
– Дальше про мать, – сказал Глеб. – Ты сказал, что не знал, что и барыню тоже. Стало быть, ты после узнал. Кто тебе сказал и что.
Степан молчал.
– Говори.
– Барин, – сказал Степан. – Не надо.
– Мне надо, – сказал Глеб.
И тут Степан поднял голову и поглядел ему в лицо, и в фонарном свете было видно, как у него ходят желваки.
– Я, барин, много лет вожу это в себе, – сказал он. – И я вам скажу, потому что я вам должен, и я вам всё скажу, чего хотите. Только я вам одно проговорю сперва, и вы меня после хоть убейте.
– Говори.
– Вы не за тем пришли, – сказал Степан. – Вы пришли, чтоб вам стало худо.
Глеб стоял.
– Я это, барин, знаю, – сказал Степан. – Я по осени всякий год езжу в тот уезд и стою у ворот, и стою нарочно, чтоб мне сделалось. Первые годы мне делалось так, что я после трое суток не мог. А нынче я стою и гляжу на створы, и мне не делается, и я стою по часу и жду.