Он вспомнил, что не помолился и не выругался.
Он не сделал ни того, ни другого.
Аглая вышла на крыльцо и остановилась в дверях.
– Ты хорошо сделал, – сказала она.
– Знаю, – сказал Глеб. – Кривая, сколько времени?
– Шестой.
– Стало быть, до света ещё час, – сказал он. – Скажи Захару, пусть будит послушника. Мне с ним надо до завтрака.
***
Послушника он позвал в горницу и посадил напротив, и мальчишка сел, не понимая, и стал теребить пояс.
Глеб положил перед ним на стол четыре сшитых тетрадки.
– Это четвёртая часть свода, – сказал он. – Тут ничего целого: пепел без имён, имена без пепла и одиннадцать записей, где костей не было. Порознь это не стоит ничего, а вместе с тем, что лежит у обители и у справщика, это стоит всё.
– Я понял, барин.
– Ты не понял, – сказал Глеб. – Слушай дальше. Это надо свезти в Кириллов, в мужской монастырь, что при озере, и отдать эконому в руки, а эконому вперёд написано, и он ждёт. Дорога шесть суток, из них два по большаку и четверо стороной. И ехать надо тебе.
Послушник поднял голову.
– Мне.
– Тебе, – сказал Глеб. – Оттого, что ты орденский и умеешь ходить, как они, а по большаку это первое дело. Оттого, что тебя никто не знает в лицо за пределами твоего подворья. И оттого, что ты один тут можешь сказать монастырским: я послушник такой-то обители, был при костре, таскал бумагу из огня, и вот бумага.
Мальчишка сидел и глядел на тетрадки.
– Барин, – сказал он. – Меня на подворье спрашивали дважды.
– Спрашивали, – сказал Глеб.
– Кириллов от нашего подворья в сорока верстах.
– В сорока трёх, – сказал Глеб. – Я мерил по карте Стужина.
Послушник помолчал.
– Стало быть, я могу не доехать, – сказал он.
– Можешь, – сказал Глеб.
Он сказал это так же, как говорил про кость.
– Слушай меня внимательно, – сказал он. – Я тебя не уговариваю и не стану. Я тебе выложу счёт, а ты решай. Ежели ты не поедешь, поедет Артём, и Артёма опознает первый же встречный из тех, кто был весной при костре, потому что Артёма знают в лицо на трёх подворьях. Ежели не Артём – поедет Ефимка, который у меня один ходит по гати с грузом в темноте, и тогда встанет гать. Ежели никто не поедет, четвёртая часть останется тут, и тогда всё, что мы собирали с июня, будет лежать в одном месте, а мне это в августе уже объяснили.
– А ты, барин?
– А мне нельзя, – сказал Глеб. – Я на своей земле и над своей крышкой, и, покуда я тут, они чинят и ждут. А как я съеду со двора на шесть суток, они перестанут ждать.
Послушник смотрел в стол.
– Тогда я поеду, – сказал он.
– Не сейчас, – сказал Глеб. – Иди спи до полудня, потому что ты не спал. В полдень пойдёшь пешком до Никольского, там тебя посадит на телегу мужик от старосты, ему заплачено. Марфа тебе даст на шесть суток и положит сверху лишнего дня на два, потому что дорога не бывает по счёту.
Мальчишка встал.
– Барин.
– Что?
– Как меня звать, вы так и не спросили, – сказал он.
Глеб поднял глаза.
– Я спрашивал в июле, – сказал он. – Ты не сказал, потому что у тебя мать жива и ты боишься, что напишут. Я после не спрашивал, потому что не было надобности.
– Меня Гурьяном звать, – сказал послушник.
Он сказал это быстро, будто прыгнул.
– Гурьян Осипов, из Белозерья, мать Матрёна, живёт при вдовьем доме, – сказал он. – Я вам это говорю, потому что ежели я не доеду, то пусть на этом дворе будет хоть один человек, который знает, кого не стало.
Глеб посидел.
– Гурьян Осипов, – повторил он. – Записываю в тетрадь, куда пишем всё. С числом.
– Запишите, – сказал послушник и вышел.
Глеб взял тетрадь, открыл на последних страницах и вписал.
Рука шла ровно.
***
Он проработал этот день до конца и сделал всё.
В девять он перевязал Данилу и нашёл, что жара нет.
В одиннадцать он принял двух баб из Никольского, привезших дитё с ушибом головы, и отпустил их к вечеру, потому что дитё было целое, а бабы напуганные.
В час он с Ольгой и Эльжбетой сидел над письмом в правление и вычеркнул из него шесть строк, которые Ольга считала нужными, и доказал, отчего они лишние, и Ольга согласилась и после сказала Аглае, что он был прав.
В три он ходил на гать и мерил осадку, и велел бить сваи в двух местах вместо одного, и переписал наряд: девятнадцать человек, из них один нынче без ноги, значит, восемнадцать, а на воротах меньше трёх ставить нельзя.
В шесть он смотрел ухо у Насти и нашёл, что оно сухое.
В восемь он сел ужинать и съел всё, что дали.
В девять он спустился в подпол, полежал на камне, послушал, ничего не нашёл и поднялся.
В десять он лёг и заснул за то время, какое нужно, чтоб дважды выдохнуть.
Он спал семь часов без снов.
Он проснулся от того, что на дворе кричал петух, полежал, поглядел в потолок и стал складывать нынешний день по порядку.
День складывался хороший.
Он вспомнил Данилу на столе, кость, чистый край, лоскут кожи, оставленный на подошву. Верно.
Он вспомнил послушника, шесть суток дороги и сорок три версты до подворья. Верно и дёшево: из всех, кого можно послать, этот стоит меньше всех и годится больше всех.
Он вспомнил, как мальчишка сказал: «пусть на этом дворе будет хоть один человек, который знает, кого не стало».
Он вспомнил, что записал имя в тетрадь и что рука шла ровно.
И тут, лёжа на спине в предрассветной серости, Глеб Калитин сделал то, чего не делал ни разу за пять месяцев: он попробовал вспомнить, что почувствовал вчера, и не нашёл ничего.
Не мало. Не глухо. Не притуплённо.
Ничего.
Он сел на лавке.
Он вспомнил лицо мужика, глядящего в потолок, и своё «я тебе не обещаю», и то, как под пилой пошла кость, и как Таисья давила коленом в стол, и как Кузьма сказал «веду».
Всё это стояло у него в голове ясно, подробно и по порядку, как стоят записи в книге.
И ни к одной записи не было приписано ничего.
Он посидел, упираясь ладонями в колени.
Потом он встал, оделся, налил воды в таз, вымыл лицо и вышел из горницы, и в сенях, у двери, стояла Аглая, полностью одетая, с платком на голове, и было видно, что стоит она там давно.
– Ты чего? – сказал Глеб.
– Тебя жду.
– Отчего не спишь?
– Оттого, что я тебя вчера видела, – сказала Аглая.
Она поглядела на него своим глазом.
– Пойдём в дальнюю, – сказала она. – Мне надо тебе сказать, а на дворе я не стану.
***
В дальней избе было холодно и пахло чернилами.
Аглая села на лавку, а Глеб остался стоять у стола, потому что сидеть ему было незачем.
– Говори, – сказал он.
– Скажу, – сказала Аглая. – А сперва ты мне ответь на один вопрос, и не думая. Что ты нынче почувствовал?
– Когда?
– За весь день, боярчик. За весь вчерашний день.
Глеб постоял.
– Ничего, – сказал он.
– Громче.
– Ничего, – сказал Глеб. – Я сегодня утром пробовал вспомнить и не нашёл. Кривая, я не вру и не пугаю: там пусто. Не тошно, не тяжко, не жалко. День как счёт: сходится.
Аглая покивала.
– Ну, – сказала она. – Тогда я тебе скажу, чего я семь месяцев не говорила.
Она положила руки на колени.
– Моя наука кончилась, – сказала она.
– Какая наука?
– Моя, – сказала Аглая. – Та, которой я тебя по весне учила, и в мае, и в июне. Я тебе говорила: как чужой голос услышишь, скажи себе «это не я» и не делай по нему. Так?
– Так.
– Это верная наука, – сказала Аглая. – Я на ней двенадцать лет ходила и на ней уцелела. И она годится, покуда в человеке двое и они говорят разное. Тогда есть с чем сверить: одно твоё, другое не твоё, ты слушаешь и различаешь.
Она подняла голову.
– А у тебя, боярчик, они больше не говорят разное, – сказала она. – Ты вчера весь день делал верно. Всё до последнего. Ты мужику ногу снял так, как я в жизни не видала, чтоб снимали, и ты сказал ему правду, и ты ему кожу на подошву оставил, чего лекари не делают, потому что им лень. И мальчишку ты послал верно, и счёт ему выложил верно, и наряд переписал верно. Ежели я тебе нынче скажу: это не ты, – ты меня спросишь, что именно было не ты. И я не найду.