– Считают, – согласился Глеб.
– Так дай мне их вытрясти. – Стужин говорил негромко, но жила на шее у него вздулась. – Я не первый год воюю. Знаю, как крысу в амбаре ищут. Собрать всех на дворе, поглядеть в глаза, кто дрогнет. Пугнуть покруче: сыщем предателя – повесим прилюдно, а сам повинишься – помилую. К вечеру выползет. А не выползет – ткну наугад в двух-трёх, кто мутнее, да прижму как след. Через день будет тебе твой глаз.
И под рёбрами, тихо, в лад со Стужиным, ожил холодный: режь, отсеки слабое, ткни наугад, двумя-тремя не жаль заплатить за целое, так делают все, кто выживает, так делают они, будь как они. Глеб знал этот голос. Не спорил, не гнал – просто заметил его, как замечают чужой запах в комнате: это не я. И не сделал по нему.
– А если ткнёшь не в того? – спросил он.
Стужин пожал плечами.
– Значит, не в того. Война, барин. Лучше зря прижму одного, чем всем нам сгинуть от одного недогляда.
– Нет, – сказал Глеб.
Слово легло тихо, но Стужин услышал его, как слышат камень, брошенный в колодец.
– Слушай, Ростислав. Ты сейчас предложил мне ровно то, чего венец от нас и ждёт. Слово в слово. Он идёт не воевать, он идёт обождать, покуда мы сами себя доедим. Собери я всех на дворе да ткни в двух-трёх мутных – и к вечеру у меня не дом, а свора, где каждый косится на соседа: не на него ли боярич завтра ткнёт. Один со страху оговорит другого, чтоб самому уцелеть. Тот – третьего.
– Ну и пусть косятся, – сказал Стужин. – Косой да живой лучше слепого да мёртвого.
– Косой и в спину не прикроет. И не венцу нас тогда ломать: мы сами переломаемся, изнутри, за него, задаром. Он на то и ставит. Пугни я своих – и я за венца сделал полработы.
Стужин сжал челюсти. Он был не глуп и слышал правду, да только правда эта шла поперёк всего, чем он воевал сорок лет.
– Так что ж, руки сложить? – сказал он наконец. – Сидеть да ждать, покуда твой глаз ночью ворота откроет, как Игнат чуть не открыл?
– Не сложить. Игната я не пугом взял, я его прочёл. Пригрози – дрогнет всякий, и виноватый, и чистый, тут гадать нечего. А глаз выдаёт себя тем, что боится не того, чего боятся вокруг. Тут все боятся ордена, что придёт. А этот сверх того боится ещё и меня, и боится не за себя, за кого-то, кого тут нет. Вот это я и стану искать. Не пугом. Глазами.
– Долго это, барин.
– Пять дней у меня есть, – сказал Глеб. – Я их вчера выгадал. Достанет.
Стужин поглядел на него косо, потом сплюнул, потёр загривок.
– Твоя воля, боярич. Ты хозяин. – Он помолчал. – Только я своих на воротах удвою и спать буду вполглаза. Ты читай, а я покараулю. Коли твой глаз до срока дёрнется ворота отпирать – читать будет уже некого, я его на пороге и положу.
– На это я тебя и держу, – сказал Глеб. – Читай да карауль. Каждый своим ремеслом.
Стужин уже повернулся идти, да у поленницы стал.
– И вот что, барин. Мальчишку своего орденского ты нынче кормишь при всех, на виду у слободы, в сером сукне. Хорош ты, добёр, слобода запомнит. А глаз твой сидит тут же и глядит на это обоими.
Глеб постоял, покуда до него доходило, чего он чуть не проспал. Пять дней он выгадал на том, что мальчишку хватятся не раньше пятого и подумают на беглого. А внутренний глаз снесёт связному в первый же торговый день: жив, у боярича, кормлен и не бит. И не станет никаких пяти дней, будет застава на дворе через двое суток.
– Прав, – сказал Глеб. – Тем ты мне и хорош, что говоришь поперёк.
– То-то, – буркнул Стужин.
Серое сукно Глеб велел свести с мальчишки в тот же час и сжечь в печи, а самого Артёма одеть в мужицкое с чужого плеча и держать при доме, на подхвате у Марфы. Кормлен он был при всех, и слобода это видела; больше ему стоять на виду было незачем.
Стужин ушёл к воротам – ставить своих. Мужиков трясти не пошёл.
***
Артёма Глеб позвал к себе под вечер, когда со двора схлынул народ.
Мальчишка вошёл, кланяясь, в чужом зипуне не по росту, с подвёрнутыми рукавами, и встал у порога, не смея сесть.
– Садись, – сказал Глеб. – Ты у меня теперь не пленник, я тебе вчера сказал. Ешь ты хоть?
– Ем, барин, – тихо сказал Артём и сел на краешек лавки. – Спасибо кухарке. Она злая, а добрая.
– Она такая, – согласился Глеб. – Про заставы ты вчера всё сказал. Мне теперь про орденское нутро. Тех, кого сажают внутрь, к самому очагу, – как их ставят?
– Охочих орден не берёт, барин, – сказал Артём. – Кто сам напросился доносить, тому веры нет, такой и продаст задорого. Берут того, кто не хочет, у кого есть за что взять. Приказный так и говорил меж своих: не ищи жадного, ищи привязанного. У кого мать, у кого дитё, у кого долг, за какой в яму. Найдут такое место и давят. И человек носит, оттого что за горло взят. Как Игнат ваш. Игнат ведь тоже не по злобе.
– Не по злобе, – повторил Глеб. Аглаино вчерашнее сомкнулось у него в голове с мальчишкиным. Тех берут не за деньги, тех берут за живое.
– А весть как носят, те, кто внутри? Не на заставу же он бегает у меня на глазах.
– Не бегает. Внутренний себя не кажет, ему нельзя. К нему связной ходит: прохожий, нищий, коробейник – всяко. Подаст уговорённый знак, а тот шепнёт, что видел. Мне знака не сказывали, я мелок. Но что связной сам приходит, а глаз сидит смирно и не отлучается, – это точно, приказный тем и хвалился.
Значит, глаз не бегает. Глаз ждёт. И ловить его надо не в избе, среди тридцати испуганных лиц, а на краю слободы, в тот час, когда чужой поманит своего.
Вслух Глеб этого не сказал. Отложил в тот же ящик, где лежали выгаданные пять дней.
– Те двое, что с тобой на гребнях сидели, далеко стояли?
– Вёрст пять, кто на броду, кто на развилке. Промеж нас гребни, друг дружку мы не видали. Нам и не велено: попадёшься – других не выдашь.
– А хватятся тебя когда?
– На пятый день, как весть не принесу. Раньше не станут, у нас всякое бывает: то распутица, то занедужил.
Стало быть, захвата на гребне никто не видел. До пятого дня Артём для ордена просто не дошёл.
– Я ж на вас доносил, барин, – сказал мальчишка тихо, глядя в пол. – Я вас считал, чтоб орден пришёл. А ты меня кормишь. Я не пойму тебя.
– И не надо покуда. Тебя за глотку взяли, как всех, с тебя и спросу нет. – Глеб помолчал. – А поймёшь вот что. У меня, коли тебя возьмут за живое, ты придёшь и скажешь. И ворота ночью отпирать не станешь. Вся разница меж мной и серым приказным, что учил тебя розгами, в этом одном.
Артём отвернулся к огню, и плечи у него задрожали. Вчера он плакал со страху. Нынче с чего-то другого, чему у восемнадцати лет ещё нет названия.
Глеб вышел на крыльцо, в стылые сумерки. Где-то там, среди дымов и огоньков, сидел его глаз и глядел, поди, на это самое крыльцо: догадался ли боярич, боится ли. Двое глядели друг на друга сквозь снег, и ни один не знал другого в лицо.
– Погоди до большака, – сказал Глеб в темноту. – Придёт к тебе твой коробейник.
Мёртвая нога холодела на морозе и тянула вниз, к камню.
***
Ждать пришлось четыре дня.
Оттепель точила снег. Займище набухло водой, дороги под гребнями почернели и осели, и на четвёртое утро по большаку, что тянулся мимо слободы к северному городу, пошёл первый после распутицы люд: возы, пешие, богомольцы, коробейники с коробами – всё, что зима держала по избам, а весна выпустила на грязь.
В первое же утро он попробовал согреть ногу сам.
Сидя на завалинке, укрывшись тулупом, чтоб со двора не видели, потянулся вниз, к тому, что лежало у него на дне и звалось Горой. Прежде она вставала на один вдох. Нынче пошла тяжело, как идёт полное ведро из колодца на гнилой верёвке, дошла до колена и оборвалась. Отдало в поясницу и в лунку выбитого зуба. По голени скользнуло тепло, короткое, и стекло, как вода в песок.
Мёртвое мясо тепла не держит.
Он посидел, пережидая темноту в глазах, и утёр губы рукавом. На рукаве осталось бурое.
«Хватит», – сказал холодный. Одно слово, без охоты спорить. Про ногу это было или про всё разом, Глеб разбирать не стал.