Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Нынче тянуло ровно.

Слобода просыпалась. У третьей избы уже тесал Дмитрий, спину держал прямо, топором работал чисто. Глеб поглядел на него издали и подумал, что у мужика нынче первое утро в новой службе и что мужик этого утра, поди, всю ночь не спал.

Проверять не пошёл. Пойдёшь проверять – и всё, что ты вчера ему говорил про третий путь, ляжет прахом.

***

Марфа привела кузнеца после завтрака, и привела не за руку, а как ведут упирающуюся лошадь: впереди, спиной, приговаривая.

– Иди, иди, дурья голова. Иди, тебе говорят.

Кузнец встал у крыльца, не подымая глаз. В руках у него был кулёк из тулупа, а в кульке кто-то мелко, часто дышал.

– Ну? – сказал Глеб.

– Не пойду я к тебе, – сказал кузнец в землю. – Я тебе вчера всё сказал.

– Сказал, – согласился Глеб. – Хорошо сказал, я запомнил. Кто у тебя там?

– Младший. – Кузнец сглотнул. – Ночью зашёлся. Кашляет, будто лает. И на вдох свистит. Баба говорит, помрёт к вечеру.

– Разверни.

Кузнец не двинулся.

– Ты меня, боярич, не пользуй, – сказал он. – Не за тем я. Я бы к Кривой пошёл, да Кривая сказала, к тебе иди, у тебя рука на горло вернее.

– Разверни, – сказал Глеб.

Мальчишке было года четыре. Лицо горело, губы обметало, и на каждом вдохе в горле у него свистело так, что слышно было со ступеньки. Кашель шёл сухой, гулкий, лающий, и от этого лая мальчишка выгибался и заходился хуже.

Глеб опустился на верхнюю ступень, потому что стоять с этой ногой и держать ребёнка ему было не по силам, и взял его к себе на колени. Приложил два пальца под челюсть, потом ладонь на грудку. Сердце частило под ладонью, мелко и жарко, как птица в горсти. Кожа была сухая. Он большим пальцем оттянул мальчишке губу, поглядел в горло, сколько дал свет.

Плёнок не было. Ни серых, ни каких.

«Не та зараза».

Он выпустил дух, которого сам не заметил, как набрал.

– Марфа. Ставь самый большой котёл, воду до кипятка и в баню. Не в мыльню – в предбанник. Дверь притворить, пусть парит. Аглае скажи: пусть заварит, чем сама знает, грудное, и мёду если есть. Не сироп – просто тёплое питьё.

– Мёду ложка есть, – сказала Марфа и пошла, подобрав подол.

– Помрёт? – спросил кузнец.

– Не нынче.

– Ты меня не тешь. Я не барыня.

– Я не тешу. – Глеб уложил мальчишку так, чтоб голова легла выше, и придержал ему подбородок, приподняв, открывая горло. Свист от этого стал тише. – Слушай сюда, раевский. У него не жаба горловая, у него горло от суши свело. Такое лечат паром и покоем. Отсидим с ним в предбаннике до полудня, дадим напиться тёплого, и к вечеру он у тебя будет хрипеть, а не свистеть. Хрипит – значит, дышит.

– А коли не станет?

– А коли не станет, коли запрёт совсем и он посинеет – тогда я его положу на стол и вскрою ему горло ниже гортани, вот тут, – Глеб показал у себя, двумя пальцами под кадыком, – и вставлю трубочку, и он будет дышать через неё, покуда отпустит. Такое я делал. Не тут – прежде. – Он поглядел кузнецу в лицо. – Только рука у меня нынче не та, что была, и держать её ровно я стану через силу. Так что молись, чтоб пар помог, и не мешай мне.

Кузнец глядел на него, шевеля кадыком. Потом сел на нижнюю ступень, привалился к перилам и стал глядеть на сына.

Пар помог.

Они просидели в предбаннике до полудня, втроём, в белом жарком тумане, и Глеб держал мальчишку у себя на руках, потому что у отца руки трясло. Свист отпускал медленно. К полудню мальчишка стал кашлять мокро и заплакал, и это был хороший плач, с голосом, а не с сипом, и Марфа, заглянув, перекрестилась и сказала, что понесёт ещё воды.

Кузнец отнял у Глеба сына, завернул в тулуп и встал.

– Спаси тебя бог, боярич, – сказал он.

– Рано спасибкаешь. – Глеб вытер лицо рукавом. – К ночи он опять зайдётся. И завтра к ночи тоже. Такое отпускает на третью ночь, не раньше, а по ночам душит вдвое злее, чем днём. Печь топи, котёл держи у постели, воду в нём не остужай. Как засвистит – беги за мной, хоть в третий час.

– А коли не добегу?

– Тогда сам поставишь его над паром и будешь держать, покуда не отпустит. Руки у тебя есть, я видел. – Глеб поглядел на него. – И на третью ночь не радуйся раньше утра.

Кузнец кивнул. Дошёл до угла бани и там остановился.

– Я решения не переменю, – сказал он, не оборачиваясь. – Как дороги станут – уйдём.

– Знаю.

– За дитё в долгу. За дитё я тебе что хочешь сделаю. А детей своих под серых не подставлю. Ты меня, боярич, тем и не купишь, что вылечил.

Он помолчал, глядя на кулёк у себя на руках.

– Знаю, что на дороге лекаря не будет, – сказал он. – Ты не думай, я не дурак. Я это знаю и всё одно пойду.

– Я тебя и не покупал, – сказал Глеб. – Я тебе сына лечил. Это разные дела, и ты их не путай.

Кузнец ушёл, а Глеб остался сидеть на ступени.

Пальцы у него ещё помнили детское горло: где хрящ, где мягкое, где под пальцем бьётся и на какой глубине лежит то, что он собирался резать, если запрёт совсем.

И покуда он это вспоминал, пришла вторая мысль, и пришла она сама, без спросу, тем же деловым порядком.

Двумя пальцами выше. Не резать – придавить. Полторы минуты, и никто ничего не поймёт: у детей это бывает само, у детей это называется задохнулся ночью.

Глеб посидел, глядя на свои руки.

Мысль была не чужая. В том и беда, что она была не чужая: она пришла его собственным цеховым порядком, тем же голосом, каким он сам себе перечислял, где хрящ и где мягкое.

– Не сегодня, – сказал он вслух и встал.

Кузнец постоял ещё и ушёл, унося кулёк.

Таисья вышла из-за угла, где, надо думать, стояла давно.

– Дурак он, – сказала она.

– Он не дурак. Он отец. – Глеб поднялся со ступени, придерживаясь за перила, и постоял, покуда в глазах не улеглось. Спина не разгибалась. Три часа с чужим ребёнком на руках дались ему тяжелее, чем прежде далась бы ночь в поле. – Дурак был бы, если б после моего пара переменил решение. Тогда его любой купит за ложку мёду. А этот дорого стоит.

– Так он же уйдёт и других уведёт.

– Уйдёт. – Он поглядел на слободу, на дымы, на тесавшего Дмитрия. – Стало быть, у меня времени не до прихода серых, а до того, как подсохнут дороги. Это раньше.

***

Аглая нашла его в горнице, где он сидел, вытянув мёртвую ногу под лавку, и грел ладони о кружку.

– Ну? – сказала она, садясь без приглашения. – Нашёл своего сиплого?

– Ищу.

– Плохо ищешь. Четвёртый день ищешь.

– Второй, – сказал Глеб. – И искать мне его нечем, кривая. Двор я обойти не могу, за черту не сойди. Тридцать с лишним лиц, а у меня из свидетелей ты, что слышала голос в темноте, да Таисья, что помнит, кто где стоял.

– Голоса мне довольно, – сказала Аглая. – Я тот голос из сотни выну. Сиплый, с придыхом, будто у него в груди мокрая тряпка.

– А человека к тебе кто приведёт? Ты по слободе пойдёшь всех окликать, чтоб они тебе отвечали?

Аглая пожевала губами и ничего не сказала, потому что сказать было нечего.

Глеб отставил кружку.

Приводить не надо было. Надо было, чтобы шли сами.

– Марфа! – крикнул он в сени. – Марфа, поди сюда.

Марфа пришла, вытирая руки.

– Ставь два котла и вари грудное, – сказал Глеб. – Аглая скажет, из чего. Потом пусти по слободе, чтоб знали: боярич нынче и завтра лечит грудь. У кого кашель, у кого горло, у кого голос сел – всех велено гнать ко мне на крыльцо. Даром, с питьём. Кто не придёт сам, того тащить за руку, ибо весной по слободе ходит горловая жаба, а от неё дети мрут в две ночи.

Марфа перекрестилась.

– Так ходит ли, барин?

– У кузнецова мальца её нету, я глядел. И дай бог, чтоб ни у кого не было. – Глеб поглядел на неё. – А слобода пусть думает, что ходит. Тогда придут все.

Марфа ушла, и было слышно, как она в сенях говорит что-то Артёму, а Артём отвечает: сейчас, тётка Марфа, сейчас.

Аглая глядела на Глеба сбоку, своим единственным глазом, и в этом гляденье было что-то похожее на одобрение.

1563
{"b":"982732","o":1}