– Хитро, – сказала она. – И не соврал ведь. Жаба весной вправду ходит.
– Ходит. – Глеб потёр лицо. – А заодно я им и грудь послушаю, покуда они у меня под рукой сидят. Заодно, кривая. Не в первый раз я лечу и слушаю разом, только прежде я слушал, кто чем болен, а нынче буду слушать, кто чем говорит.
Вслух он не сказал того, что сидело неудобно: весь двор пройдёт нынче через его руки и всякий поверит, что боярич пёкся о его горле. И будет прав. Разницы между тем, что он лечит, и тем, что он высматривает, Глеб нынче не видел так ясно, как хотел бы.
Под рёбрами было тихо. Холодный молчал. Ему нынче нечего было предложить: Глеб и без него делал то, что он бы и посоветовал.
Вот это стояло хуже всего.
***
Их шло до вечера человек двадцать и весь следующий день ещё столько же.
Глеб сидел на крыльце в тулупе, с ведром тёплой воды под рукой, и работал. Ставил каждого перед собой, велел раскрыть рот, глядел горло на свет. Прикладывал ухо к спине через рубаху и велел дышать глубоко, потом кашлять. Слушал справа, слева, под лопаткой, у ключицы. Руки помнили это лучше, чем он сам: двадцать лет чужих грудных клеток, две войны, госпитальные палатки, где так же вот сидели в очередь и так же дышали ему в ухо.
Он нашёл двенадцать простуд, четыре гнилых зуба, застарелую грудную сухотку у Марфиной внучатой племянницы, от которой велел отпаивать её молоком с жиром, и одно воспаление в правом низу, у молодого мужика из захаровых, который третий день таскал брёвна с жаром сорок и никому не сказал. Мужика он уложил силой, накричал, велел обкладывать грудь и не подымать до срока.
– Ты меня, барин, не залечивай, – просипел мужик. – Мне работать.
– Ты мне мёртвый работать не станешь, – сказал Глеб. – Лежи.
И только к сумеркам второго дня, отслушав всех, он понял, что ошибся.
Сиплых на дворе нашлось четверо. Первый – старик-бортник, у которого голос был сорван смолоду и хрипел всегда, зиму и лето; Аглая его выслушала и сказала: не он, у этого не придых, у этого рубец. Второй – баба, а голос у вчерашнего был мужской. Третий – мальчонка Артёмовых лет из погорельцев, что сипел от простуды, и голос его Аглая забраковала: жидкий, не тот. Четвёртый оказался Дмитрием, и Дмитрий сипел оттого, что стоял ночами на морозе с топором, и был Дмитрий уже свой, и над коробом он вчера молчал.
Глеб сидел на крыльце, глядел, как Марфа сливает остатки отвара, и разбирал по косточкам собственную промашку.
Простуженная грудь сипит день, и два, и неделю, и её слышно за версту. А тот, кто час стоит в темноте позади толпы и подаёт голос вполголоса, надрывая горло, чтоб его не узнали, – тот назавтра сипит, а на второй день чист, как стёклышко.
Вчера он был сиплый.
Нынче он здоров и говорит своим голосом, и Глеб только что послушал его грудь и не услышал ничего, потому что слушать там было нечего.
– Кривая, – сказал он. – Я его через руки пропустил. Он у меня сидел вот тут, где ты сидишь, дышал мне в ухо, и я его отпустил с отваром.
Аглая помолчала.
– Может, и не сидел.
– Сидел. Кто не пришёл бы, того Марфа приволокла бы за ухо, а не пришедших я велел ей перечесть. Не пришло трое: бортник, что и так глухой, роженица и Прохоров пёс. – Глеб коротко усмехнулся одним углом рта, и усмешка вышла злая. – Он пришёл. Он не мог не прийти: не приди – заметно. Он мне ещё, поди, спасибо сказал.
– Стало быть, не через грудь его брать, – сказала Аглая. – Стало быть, память.
– Стало быть, память.
Он позвал Таисью и велел ей к утру перебрать всех, кто вчера стоял у крыльца, и вспомнить не лица – места. Кто впереди, кто по бокам, кто за спинами. Тот, кто качал толпу, стоял позади, в третьем ряду или далее, там, где темно и откуда легко отступить.
Таисья кивнула и села тут же, у лучины, шевеля губами и загибая пальцы.
Тогда с гребня вернулся Стужинов человек, тот, что второй день глядел за кузнецовой избой, и с ним пришёл сам Стужин.
– Свезли и бросили, – сказал Стужин с порога. – Ожил, пополз. Мои глядели из ельника, покуда он не встал на ноги и не поплёлся к броду. Короб при нём, воск при коробе.
– Добро.
– Не добро. – Стужин стянул рукавицу. – Тот, что за кузнецом глядел. Ты велел смотреть, кто подсядет к нему утешать.
– И кто?
Стужин помолчал ровно столько, сколько надо, чтоб Глеб успел не захотеть услышать ответ.
– Мальчишка твой орденский, – сказал он. – Артём. Нынче поутру носил кузнецу отвар от Марфы, а после сидел у него на пороге и говорил с ним. Долго, боярич. С полчаса.
***
Артём пришёл сразу, как позвали, и с порога стало видно, что запираться он не станет и что ему даже в голову не пришло, будто есть чего запирать.
– Сидел, барин, – сказал он. – Отвар тётка Марфа велела снести, я снёс. Он меня сразу признал: тот, говорит, орденский, которого боярич кормит. Я думал, погонит. А он усадил на порог и стал спрашивать.
– О чём?
– О том, берут ли орденские детей. Он так и сказал: кому ж и знать, как не тебе.
Стужин у стены крякнул.
– И ты сказал, – сказал Глеб.
– Сказал, что берут. – Артём глядел прямо, и от этой прямоты делалось тошно. – Я ж видал, барин. При мне на подворье бабу привели и держали, покуда мужик её носил да сказывал. И беглеца при мне псами травили, я тебе говорил. Он спросил – правда ли, что коли двор возьмут, то и детей разберут. Я и сказал: правда. Соврать я ему не мог.
– Отчего же?
– Так ты ж сам, барин. – Мальчишка запнулся. – Ты ж мне сам сказал: у меня, коли возьмут за живое, ты придёшь и скажешь, а ворота отпирать не станешь. У вас тут не врут. Я и не врал.
В горнице стало тихо. Стужин отлепился от стены, прошёл до окна и обратно.
– Вот тебе твоя правда, боярич, – сказал он негромко. – Вот она и работает. Двор от неё тает вернее, чем от орденского ножа. Мальчишка не солгал, а по слободе нынче девять семей укладывают узлы, и назавтра будет двенадцать.
Наказывать было не за что.
Это Глеб понял ясно и до конца, и то, что он это понял, ничего не облегчало. Он сам постановил в этом дому не брать людей за живое и не морочить их, и теперь восемнадцатилетний мальчишка, отрабатывая эту науку с усердием ученика, разносил по избам чистую правду, а правда работала на венца лучше подсыла. Венцу и делать ничего не надо. Он уже всё сделал, когда брал детей, а разговоры пусть идут сами.
– Артём.
– Я, барин.
– Ты сказал ему правду?
– Правду.
– Ты сказал ему половину правды, – сказал Глеб. – Ты сказал, что орденские берут детей. Это правда. А теперь пойди и доскажи вторую половину, и говори её так же прямо. – Он подался вперёд, опираясь на колено. – Скажи, что бывает с теми, кто уходит порознь. Ты на подворье жил, ты слышал, как ловят на дорогах. Скажи, сколько орденским надо людей, чтоб взять одну телегу с бабами и малыми на большаке. Скажи, что двор с воротами и с сорока мужиками они обкладывают месяц и приезжают говорить, а телегу берут двое конных и не говорят вовсе. И скажи ему, что тем, кого взяли на дороге, никто и записи не ведёт.
Артём стоял, приоткрыв рот.
– Так это... это тоже правда, барин.
– Это та же правда, только вся. – Глеб откинулся к стене. – Полправды, Артём, страшнее лжи. Ложь можно поймать. А полправду человек досочиняет сам, и всякий раз в худшую сторону. Иди и доскажи. Не уговаривай никого остаться, я тебе этого не велю. Просто доскажи до конца и оставь их считать сами.
Мальчишка пошёл к двери, потом обернулся.
– А коли они всё одно уйдут?
– Значит, уйдут, зная цену. Это их право, и я его не отберу. – Глеб поглядел на него. – А ты впредь, когда тебя спросят про орденское нутро, приходи сперва ко мне. Не за разрешением. За второй половиной. У тебя её нет, у тебя лет мало.
***
Таисья пришла к утру, серая от бессонной ночи, и села к столу, разложив на нём щепки. Щепки лежали кучками.
– Вот крыльцо, – сказала она, ткнув в чурбачок. – Вот кузнец, вот эти двое с ним впереди, я их помню, они кричали. Вот бабы, вот эти по бокам. А вот тут, – она сдвинула четыре щепки в третью кучку, – стояли позади, у поленницы, где темно. Шестеро. Пятеро семейные, при бабах, я их всю зиму по избам развожу, они вчера и не разевали рта. А шестой – бобыль из раевских, тот, что пришёл с последним обозом и живёт в дальней избе с плотниками.