– Сом, – сказала она наконец.
– Кто такой?
– Правая рука. При нём с давних пор. Хитрее Кадыка вдвое и злее втрое.
– Так чего же он его не свалит?
– Силы нет. – Таисья пожала плечом. – У Кадыка есть, у Сома нету. Оттого Сом терпит и ждёт. Он и меня подбивал раз: беги, говорит, к Луке.
– Лука – это кто?
– Кривой Лука. Смотрящий за соседним кварталом. Они с Кадыком год назад за рынок сцепились, и Кадык его людей побил. Троих насмерть.
– И Лука спустил?
– Лука зуб точит. Только не лезет.
– Из-за Силы.
– Из-за Силы, – кивнула Таисья.
Глеб откинулся на спинку. Всё упиралось в одно. Дикая Сила была у Кадыка троном, щитом и всем разом. Не будь её – Сом сожрал бы его в неделю, а Лука подсобил бы с удовольствием.
– Ещё скажи мне. Он жадный?
– Как сорока.
– А трусливый?
Таисья подумала дольше.
– Не трусливый. Осторожный. Он в открытую полезет, только если знает, что возьмёт. А коли не знает – отойдёт и после подстережёт.
– Это и надо, – сказал Глеб.
– Что надо-то?
– Чтобы он не знал.
***
Кадык пришёл в сумерках третьего дня, как обещал, с той же ватагой и тем же наглым стуком. Только в этот раз Глеб через заслонку говорить не стал. Он вышел за ворота. Один. Без оружия – огненная Печать оружием не выглядела. И встал перед ними на утоптанном снегу, в свете факелов.
– Надумал, боярин? – осклабился Кадык. – Выводишь девку? Или мне за твоей шеей идти?
– Девку не выведу. И шеи моей ты не получишь. А предложение у меня есть. Деловое.
– Ну говори.
– Без лишних ушей. – Глеб кивнул на ватагу. – С глазу на глаз.
– Это ещё зачем?
– Затем, что то, что я скажу, твоим слышать не надо. – Глеб чуть повёл плечом. – Или боишься мальчишки? При шестерых-то.
В маленьких глазках вспыхнула злоба. Струсить прилюдно перед сопляком он не мог: на этом весь его квартал и держался.
– Бояться? Тебя? – Кадык гулко захохотал. – Отойдите, ребята. Погляжу, чего сопля удумала. Ежели что – режьте обоих. И его, и девку после.
Ватага отошла к воротам. Кадык шагнул вплотную, навис и дохнул перегаром.
– Ну? Говори. Быстро только, у меня терпение короткое.
Глеб смотрел на него снизу вверх. В тяжёлое лицо. В маленькие хитрые глазки. В мутное рваное марево над бычьими плечами. И слушал себя. Слабый огневик мелькнул на краю – чужим страхом, чужим запахом. Один жилец. Терпимо.
А если взять вот это? В него вселится душа уличного хищника, который ломает беглых для примера. Бешеная собака, как сказала старуха. Самый громкий из голосов. Который будет годами тянуть его в свою сторону и однажды дотянет.
Глеб смотрел в эти глазки и подтверждал себе решение, которое принял ещё позавчера. Нет. Не потому, что не сможет. Может, и смог бы. А потому, что не хочет носить такое в себе. Только и убить его в открытую было нечем. Значит, третий путь. Тот, что сложился из рассказа рыжей.
– Слушай, Кадык, – сказал Глеб тихо, чтобы не долетело до ворот. – Я про Сома знаю.
Смотрящий не шевельнулся.
– Что он метит на твоё место и ждёт, когда ты оступишься. И про Кривого Луку знаю, что он тебе трёх своих не простил.
– Мало ли кто чего болтает.
– Мало ли. А теперь скажи мне сам: что их обоих держит?
Кадык молчал.
– Твоя Сила, – сказал Глеб. – Одна она. Не будь её – тебя бы съели ещё в прошлом году.
– Ты к чему клонишь, боярин?
– А к тому, что я не простой мальчишка.
Глеб поднял раскрытую ладонь. На ней расцвёл огонь – ровный, послушный, длиной в палец. Тот самый, который он учился держать тридцать два счёта.
– Помнишь, внизу шепчут, будто бездарь Калитин у Зунделевичева огневика Силу высосал?
Кадык не отрывал глаз от огня.
– Брешут.
– Не брешут. Это я. Я умею забирать чужую Силу. Любую. – Глеб выждал. – И твою тоже. Дикую, нечитаную – возьму и не поморщусь.
Он врал наполовину. Брать он умел. А вот возьмёт ли эту, не сгорев, – не знал сам. Кадыку об этом знать было незачем.
– Захочу – подойду в толпе, коснусь, и не будет у тебя больше Силы. Будешь как все. Голый.
Он погасил огонь.
– А голого тебя, Кадык, Сом с Лукой к утру в канаве найдут.
И стал смотреть, как в маленьких глазках ворочается, доходя, самое страшное для этого человека.
– Брешешь, – прохрипел Кадык, но в голосе уже не было прежнего.
– Огневик Зунделевича тоже так думал. Спроси внизу, где нынче его Сила.
Глеб шагнул ближе.
– Я тебе не грожу. Я предлагаю разойтись.
– Как это – разойтись?
– Так. Ты забываешь про Таисью навсегда. Она тебе никто, беглая девка, и не стоит того, чтоб из-за неё остаться голым.
– А ты?
– А я забываю про тебя. Силы твоей не трогаю, в квартал твой не лезу. Живи, тряси кого хочешь. Только моих не задевай.
– А коли не разойдёмся?
– А коли не разойдёмся, я выберу день, подойду в базарной толчее и коснусь. И ты осыплешься на глазах у всего Нижнего города. И дальше уже без меня.
Долгую минуту смотрящий молчал и сопел. Желваки ходили на тяжёлых скулах. Глеб ждал и не отводил глаз. Он поставил всё на одно: что этот, как всякий хищник, дорожит своей шкурой больше, чем примером для острастки.
– Тьфу на тебя, боярин, – прохрипел наконец Кадык и отступил на шаг. – И на девку твою рыжую. Сдалась она мне. Тощая, беглая, толку с неё.
– Стало быть, разошлись.
– Стало быть. – Он ткнул в Глеба толстым пальцем, и в глазах была злоба пополам со страхом. – Только запомни. Ты мне про Силу мою наплёл – я не забуду. Сунешься в мой квартал или к Силе моей потянешься – достану из-под земли, мне терять нечего.
– Не сунусь.
– Так и живи.
Он развернулся и пошёл к своим, и бросил на ходу громко, для ватаги:
– Пусто тут. Нищета одна. Девка возни не стоит. Уходим.
Ватага, недоумевая, потянулась за ним. Факелы качнулись и уплыли, снег скрипел всё дальше и стих. Глеб постоял один на утоптанном снегу и медленно выдохнул.
Не убил. Не сожрал. Переиграл – на страхе, на блефе и на том, что рассказала рыжая. Он не взял в себя бешеную собаку, и это Глеб считал главной победой. Не над Кадыком. Над тем, что шевельнулось у него под рёбрами при виде чужой Силы.
– Командую тут я, – сказал он тихо огневику. – И жильцов выбираю сам. Этого не берём.
***
У дверей ждала вся его дружина. Демьян с палашом, Фрол с топором, Васька с дубьём, Прохор с трясущимися руками. А впереди всех – Таисья, белая, вслушивавшаяся в каждый звук из-за ворот. Увидев его целым, она рванулась было и осеклась на полушаге.
– Ушёл?
– Ушёл.
– Совсем? Не вернётся?
– Не вернётся. Ты ему больше ничего не должна. От него ты свободна насовсем.
Рыжая смотрела и не могла поверить. Шесть лет страха, шесть лет чужой собственностью – и всё кончилось за минуту разговора у ворот, которого она даже не слышала.
– Как? – прошептала она. – Как ты его? Он же Силу имеет, он никого не боится.
– Боится, – сказал Глеб устало. – Все чего-нибудь боятся. Надо только найти чего.
– И чего же он?
– Остаться голым. Я ему намекнул, что могу Силу отнять. Он и посчитал, что ты возни не стоишь.
Это «вот и всё» стоило трёх дней работы, её рассказа, урока Аглаи и тридцати двух счётов над огнём.
Но объяснять это было незачем. Таисья постояла молча. А потом сделала то, чего он не ждал: шагнула и ткнулась лбом ему в плечо – коротко и неловко, как тычется зверёк, который ласки не знает и не умеет, – и тут же отскочила и отвернулась.
– Спасибо, боярин, – буркнула она в сторону. – Я отработаю. Всё отработаю.
И убежала в дом раньше, чем кто-нибудь успел сказать слово.
Демьян крякнул, пряча усмешку в усы. Прохор прослезился. А Глеб смотрел ей вслед и чувствовал, как то тёплое и опасное, про которое предупреждала старуха, протянулось между ними ещё на нитку. Черту он держал. Держать её становилось труднее.
***
Зиму сломало разом, как ломает на севере: за ночь потянул сырой ветер с залива, и к утру закапало с крыш, а снег во дворе осел грязными ноздреватыми кучами.