Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Сом, – сказала она наконец.

– Кто такой?

– Правая рука. При нём с давних пор. Хитрее Кадыка вдвое и злее втрое.

– Так чего же он его не свалит?

– Силы нет. – Таисья пожала плечом. – У Кадыка есть, у Сома нету. Оттого Сом терпит и ждёт. Он и меня подбивал раз: беги, говорит, к Луке.

– Лука – это кто?

– Кривой Лука. Смотрящий за соседним кварталом. Они с Кадыком год назад за рынок сцепились, и Кадык его людей побил. Троих насмерть.

– И Лука спустил?

– Лука зуб точит. Только не лезет.

– Из-за Силы.

– Из-за Силы, – кивнула Таисья.

Глеб откинулся на спинку. Всё упиралось в одно. Дикая Сила была у Кадыка троном, щитом и всем разом. Не будь её – Сом сожрал бы его в неделю, а Лука подсобил бы с удовольствием.

– Ещё скажи мне. Он жадный?

– Как сорока.

– А трусливый?

Таисья подумала дольше.

– Не трусливый. Осторожный. Он в открытую полезет, только если знает, что возьмёт. А коли не знает – отойдёт и после подстережёт.

– Это и надо, – сказал Глеб.

– Что надо-то?

– Чтобы он не знал.

***

Кадык пришёл в сумерках третьего дня, как обещал, с той же ватагой и тем же наглым стуком. Только в этот раз Глеб через заслонку говорить не стал. Он вышел за ворота. Один. Без оружия – огненная Печать оружием не выглядела. И встал перед ними на утоптанном снегу, в свете факелов.

– Надумал, боярин? – осклабился Кадык. – Выводишь девку? Или мне за твоей шеей идти?

– Девку не выведу. И шеи моей ты не получишь. А предложение у меня есть. Деловое.

– Ну говори.

– Без лишних ушей. – Глеб кивнул на ватагу. – С глазу на глаз.

– Это ещё зачем?

– Затем, что то, что я скажу, твоим слышать не надо. – Глеб чуть повёл плечом. – Или боишься мальчишки? При шестерых-то.

В маленьких глазках вспыхнула злоба. Струсить прилюдно перед сопляком он не мог: на этом весь его квартал и держался.

– Бояться? Тебя? – Кадык гулко захохотал. – Отойдите, ребята. Погляжу, чего сопля удумала. Ежели что – режьте обоих. И его, и девку после.

Ватага отошла к воротам. Кадык шагнул вплотную, навис и дохнул перегаром.

– Ну? Говори. Быстро только, у меня терпение короткое.

Глеб смотрел на него снизу вверх. В тяжёлое лицо. В маленькие хитрые глазки. В мутное рваное марево над бычьими плечами. И слушал себя. Слабый огневик мелькнул на краю – чужим страхом, чужим запахом. Один жилец. Терпимо.

А если взять вот это? В него вселится душа уличного хищника, который ломает беглых для примера. Бешеная собака, как сказала старуха. Самый громкий из голосов. Который будет годами тянуть его в свою сторону и однажды дотянет.

Глеб смотрел в эти глазки и подтверждал себе решение, которое принял ещё позавчера. Нет. Не потому, что не сможет. Может, и смог бы. А потому, что не хочет носить такое в себе. Только и убить его в открытую было нечем. Значит, третий путь. Тот, что сложился из рассказа рыжей.

– Слушай, Кадык, – сказал Глеб тихо, чтобы не долетело до ворот. – Я про Сома знаю.

Смотрящий не шевельнулся.

– Что он метит на твоё место и ждёт, когда ты оступишься. И про Кривого Луку знаю, что он тебе трёх своих не простил.

– Мало ли кто чего болтает.

– Мало ли. А теперь скажи мне сам: что их обоих держит?

Кадык молчал.

– Твоя Сила, – сказал Глеб. – Одна она. Не будь её – тебя бы съели ещё в прошлом году.

– Ты к чему клонишь, боярин?

– А к тому, что я не простой мальчишка.

Глеб поднял раскрытую ладонь. На ней расцвёл огонь – ровный, послушный, длиной в палец. Тот самый, который он учился держать тридцать два счёта.

– Помнишь, внизу шепчут, будто бездарь Калитин у Зунделевичева огневика Силу высосал?

Кадык не отрывал глаз от огня.

– Брешут.

– Не брешут. Это я. Я умею забирать чужую Силу. Любую. – Глеб выждал. – И твою тоже. Дикую, нечитаную – возьму и не поморщусь.

Он врал наполовину. Брать он умел. А вот возьмёт ли эту, не сгорев, – не знал сам. Кадыку об этом знать было незачем.

– Захочу – подойду в толпе, коснусь, и не будет у тебя больше Силы. Будешь как все. Голый.

Он погасил огонь.

– А голого тебя, Кадык, Сом с Лукой к утру в канаве найдут.

И стал смотреть, как в маленьких глазках ворочается, доходя, самое страшное для этого человека.

– Брешешь, – прохрипел Кадык, но в голосе уже не было прежнего.

– Огневик Зунделевича тоже так думал. Спроси внизу, где нынче его Сила.

Глеб шагнул ближе.

– Я тебе не грожу. Я предлагаю разойтись.

– Как это – разойтись?

– Так. Ты забываешь про Таисью навсегда. Она тебе никто, беглая девка, и не стоит того, чтоб из-за неё остаться голым.

– А ты?

– А я забываю про тебя. Силы твоей не трогаю, в квартал твой не лезу. Живи, тряси кого хочешь. Только моих не задевай.

– А коли не разойдёмся?

– А коли не разойдёмся, я выберу день, подойду в базарной толчее и коснусь. И ты осыплешься на глазах у всего Нижнего города. И дальше уже без меня.

Долгую минуту смотрящий молчал и сопел. Желваки ходили на тяжёлых скулах. Глеб ждал и не отводил глаз. Он поставил всё на одно: что этот, как всякий хищник, дорожит своей шкурой больше, чем примером для острастки.

– Тьфу на тебя, боярин, – прохрипел наконец Кадык и отступил на шаг. – И на девку твою рыжую. Сдалась она мне. Тощая, беглая, толку с неё.

– Стало быть, разошлись.

– Стало быть. – Он ткнул в Глеба толстым пальцем, и в глазах была злоба пополам со страхом. – Только запомни. Ты мне про Силу мою наплёл – я не забуду. Сунешься в мой квартал или к Силе моей потянешься – достану из-под земли, мне терять нечего.

– Не сунусь.

– Так и живи.

Он развернулся и пошёл к своим, и бросил на ходу громко, для ватаги:

– Пусто тут. Нищета одна. Девка возни не стоит. Уходим.

Ватага, недоумевая, потянулась за ним. Факелы качнулись и уплыли, снег скрипел всё дальше и стих. Глеб постоял один на утоптанном снегу и медленно выдохнул.

Не убил. Не сожрал. Переиграл – на страхе, на блефе и на том, что рассказала рыжая. Он не взял в себя бешеную собаку, и это Глеб считал главной победой. Не над Кадыком. Над тем, что шевельнулось у него под рёбрами при виде чужой Силы.

– Командую тут я, – сказал он тихо огневику. – И жильцов выбираю сам. Этого не берём.

***

У дверей ждала вся его дружина. Демьян с палашом, Фрол с топором, Васька с дубьём, Прохор с трясущимися руками. А впереди всех – Таисья, белая, вслушивавшаяся в каждый звук из-за ворот. Увидев его целым, она рванулась было и осеклась на полушаге.

– Ушёл?

– Ушёл.

– Совсем? Не вернётся?

– Не вернётся. Ты ему больше ничего не должна. От него ты свободна насовсем.

Рыжая смотрела и не могла поверить. Шесть лет страха, шесть лет чужой собственностью – и всё кончилось за минуту разговора у ворот, которого она даже не слышала.

– Как? – прошептала она. – Как ты его? Он же Силу имеет, он никого не боится.

– Боится, – сказал Глеб устало. – Все чего-нибудь боятся. Надо только найти чего.

– И чего же он?

– Остаться голым. Я ему намекнул, что могу Силу отнять. Он и посчитал, что ты возни не стоишь.

Это «вот и всё» стоило трёх дней работы, её рассказа, урока Аглаи и тридцати двух счётов над огнём.

Но объяснять это было незачем. Таисья постояла молча. А потом сделала то, чего он не ждал: шагнула и ткнулась лбом ему в плечо – коротко и неловко, как тычется зверёк, который ласки не знает и не умеет, – и тут же отскочила и отвернулась.

– Спасибо, боярин, – буркнула она в сторону. – Я отработаю. Всё отработаю.

И убежала в дом раньше, чем кто-нибудь успел сказать слово.

Демьян крякнул, пряча усмешку в усы. Прохор прослезился. А Глеб смотрел ей вслед и чувствовал, как то тёплое и опасное, про которое предупреждала старуха, протянулось между ними ещё на нитку. Черту он держал. Держать её становилось труднее.

***

Зиму сломало разом, как ломает на севере: за ночь потянул сырой ветер с залива, и к утру закапало с крыш, а снег во дворе осел грязными ноздреватыми кучами.

1387
{"b":"982732","o":1}