Оттепель Глеб не любил. В оттепель хуже заживают раны, а дороги становятся месивом. Беда пришла на одиннадцатый день после Кадыка. Глеб возвращался с базара. Ходил он туда теперь сам, в простом, без боярского, – слушал, смотрел, привыкал к городу. Прохор твердил, что негоже толкаться среди черни, а Глеб отмахивался: командир, который не выходит из палатки, теряет чутьё.
Чутьё его и подняло. Он почуял чужой взгляд ещё на подходе к своей улице. Не глазами – спиной, тем нажитым ощущением, когда между лопаток начинает теплеть. Резко оборачиваться он не стал: так делают новички. Он остановился у лотка с прошлогодними яблоками, будто приценился, и в начищенном боку медного чайника на соседнем прилавке поймал отражение улицы за собой.
Человек в сером. Стоял шагах в тридцати у стены и ничего подозрительного не делал. Просто стоял, как стоят, поджидая кого-то. Серый плащ. Серая шляпа. Ничего приметного.
Глеб смотрел не на одежду. Он смотрел, как этот человек стоит: ровно, всем телом развёрнутый к нему, и не отвёл взгляда даже тогда, когда Глеб остановился.
Так не глядят случайно. Так глядят по работе. И над плечами у него дрожало марево. Не такое, как у щёголя. И не такое, как у Кадыка. Плотное, ровное, обученное.
Скала, а то и выше. А голодный орган в груди у Глеба не потянулся к нему жадно, как тянулся ко всякой чужой Силе. Он поджался и притих. Так поджимается зверь, учуявший зверя крупнее.
Глеб купил яблоко, расплатился и пошёл дальше, не меняя шага. Серый двинулся следом. Не особо таясь, держа тридцать шагов. Так ходит тот, кому не нужно прятаться, потому что он не боится упустить.
Орден, понял Глеб. Аглая говорила. Зунделевич предупреждал. Дошёл слух. Он не повёл серого к дому. Свернул в людный ряд, потом в другой, попетлял без спешки, проверяясь.
Серый шёл сзади как пришитый. Не нагонял и не скрывался. Он смотрел, куда пойдёт мальчишка. И вот это было хуже всего. Не хватают – изучают. Значит, ещё не уверены.
Слух к делу не пришьёшь, Печатнику нужно подтверждение. Он ходит и ждёт, когда Глеб себя выдаст. Хорошо. Раз изучают – есть время. Значит, главное сейчас – не выдать. Ни огнём, ни словом, ни движением. Глеб привёл серого к церкви, где у паперти толклись нищие и богомольцы.
Вошёл в полумрак, пахнущий ладаном и воском, постоял, перекрестился неловко – тело помнило как, а он сам нет, и пришлось довериться телу. Серый вошёл следом и встал у дверей.
Тогда Глеб сделал то, что задумал ещё на улице: смешался с выходящими после службы, прошёл с ними в боковой придел, оттуда в ризницу, сунул причетнику медяк и вышел задней дверью в проулок.
Оторвался. Он не обольщался: дом Калитиных известен, найдут. Ему нужна была не вечность. Ему нужен был час.
***
Он шёл в Нижний город кружным путём, дважды проверяясь, и всю дорогу считал. Орден учуял, но не схватил – значит, не уверен. Что делает дознаватель, когда есть слух и нет доказательства?
Ищет доказательство. Ходит, смотрит, а может, и подстроит случай, где Глеб либо применит дар, либо нет. Или возьмёт того, кто видел. Сбежавшего щёголя.
Болтунов из Нижнего. Значит, оборона тут – тишина. Только тишина – это половина. Оборона, которая одна лишь обороняется, всегда проигрывает; вторая половина всегда готовит удар.
А чтобы готовить, надо знать, чего боится сам Орден. Аглая была из Печатников. Аглая знает изнутри. Лачуга встретила зеленоватым дымом. Но не успел он стукнуть, как дверь распахнулась, и старуха втащила его внутрь за рукав – быстро и сильно, а в едином остром глазу стоял страх.
– Дурак! – зашипела она, задвигая засов. – За тобой ловчий по городу ходит, а ты ко мне припёрся! След привёл?
– Оторвался. В церкви. Проверялся дважды.
– Оторвался он.
Аглая привалилась к двери, переводя дух.
– От Печатника не отрываются, мальчик. Их этому учат с малолетства. Коли он дал тебе оторваться – значит, сам захотел.
– Зачем?
– Затем, чтоб поглядеть, куда ты со страху побежишь и к кому. – Она впилась в него глазом. – А ты побежал ко мне. К бывшей сестре Ордена. Лучше и не выдумаешь, как нас обоих под иглу подвести.
Глеб похолодел. Об этом он не подумал. Он повернулся к двери.
– Тогда я уйду. Сейчас же.
– Поздно. Ушёл бы сразу – может, и вышло бы. А теперь сиди.
– Почему?
– Потому что коли он вёл, он уже знает, что ты тут. Уйдёшь – подтвердишь, что было зачем приходить. – Она толкнула его к табурету. – Сиди и слушай. Времени мало, а сказать надо много.
Она села напротив, и голос у неё стал сухой, без обычной воркотни.
– Орден не хватает по слуху. Орден хватает по доказательству. Раз ты бегаешь по церквам, а не висишь у них в подвале, доказательства у него нет. Твоя работа – чтоб оно не появилось. Слушай, чего нельзя.
Она загнула палец.
– Первое. Дар не применять. Ни перед кем и никогда, покуда он в городе. Один огонёк не в том месте – и конец.
– Второе?
– Второе. Ко мне больше не ходить. Эта встреча последняя, пока он не уберётся.
– Третье?
– Третье. Тех, кто видел, ловчий будет искать. Щёголя того, что сбежал. Болтунов из Нижнего. Найдёт и разговорит – конец.
– Значит, найти щёголя раньше.
– Найти раньше. И заткнуть. – Аглая подняла палец. – Не убить, упаси бог. Мёртвый кричит громче живого. Убедить молчать или увезти из города.
– Понял. Четвёртое?
Она наклонилась к нему.
– А четвёртое главное. Печатники читают Печати, мальчик. Это их дар. Коснулись человека – и видят, что у него внутри и какой рисунок.
– Меня он не касался.
– Покуда. Издали слух проверяет. А рано или поздно подойдёт близко и попробует прочесть.
– И что он увидит?
– Не огонь, который ты украл. – Здоровый глаз у неё блеснул. – Он увидит под огнём Глотающую. И всё. Это приговор, и без суда.
– Значит, надо, чтоб не прочёл.
– Значит, надо. А это почти невозможно.
– Почти, – ухватился Глеб. – Стало быть, возможно. Как?
Аглая долго молчала. Потом встала, отодвинула в углу рухлядь и достала из-под пола свёрток в промасленной тряпице – точь-в-точь как Глеб доставал свой осколок. Развернула. Внутри лежала тонкая серебряная игла, потемневшая от времени, со знаком, которого Глеб прежде не видел.
– Знак сестры Ордена. Мой. Сорок лет прячу, с тех пор как ушла.
– Ты закрылась.
– Закрылась и сбежала, оттого и жива. – Она замотала иглу обратно. – Способ есть. Старый, тайный, его и в Ордене-то знали единицы. Только он трудный и болезненный, и за один вечер ему не научишь. Нужны дни.
– А дней нет.
– А дней, может, и нет. – Аглая села. – Оттого слушай мой последний совет, и он тебе не понравится.
– Говори.
– Прятаться поздно. Тебе одно спасение – прийти к нему самому. Первым.
Глеб поднял брови.
– К ловчему? В руки?
– Не в руки. – Острый глаз блеснул той хитростью, что нажита долгой злой жизнью. – На разговор. Открыто, средь бела дня, при людях.
– И что сказать?
– Сказать: я Калитин, про меня по городу брешут, будто я Силу высасываю, и мне это надоело. Разберись, святой отец, очисти моё имя от поклёпа.
Глеб помолчал, укладывая.
– Тот, кто прячется, виноват.
– Виноват, – кивнула Аглая. – А тот, кто сам идёт к Ордену и просит проверить, – либо святой, либо безумец. Но не тот, кого ловят.
– Он собьётся.
– Он усомнится. И это даст нам дни. Те самые, что мне нужны.
– А если он попробует прочесть меня прямо там?
– Не попробует. – Старуха покачала головой. – Чтение – дело тонкое. На улице, при народе, наскоком его не делают. Ему надо место, время и твоё согласие либо твоя беспомощность. А ты придёшь сам, на людях, с просьбой. Он будет вынужден отвечать вежливостью и назначит проверку на потом и по правилам.
– И «потом» с «по правилам» – это наши дни.
– Это наши дни, – сказала Аглая. – А как он тебя наконец прочтёт, он увидит чистого боярича с краденым огоньком.