А вот охрана самого ближнего круга не пряталась — ни та, ни другая. Русские Учителя стояли открыто, по двое у каждой машины, в штатском, без оружия на виду, и их нечеловеческая неподвижность действовала лучше любого демонстративного жеста: обычный человек, простояв так час, начал бы переминаться с ноги на ногу, а эти не шевелились. Церковные возвышенные держались свободнее, почти по-светски, кто-то даже вполголоса переговаривался с коллегой у соседнего подъезда. Это была другая, наработанная веками школа: показывать спокойствие человека, для которого сила давно перестала быть вопросом, требующим демонстрации. Обе стороны знали друг друга не первый год. Встречаясь взглядом через улицу, они обменивались профессиональным кивком — подтверждением того, что периметр закрыт с обеих сторон одинаково надёжно и в мире нет угрозы, с которой не справилась бы дюжина Учителей.
Первым вышел Цветков, поправляя очки привычным движением, каким люди его должности маскируют желание оглядеться, и глядя строго перед собой. Следом, чуть суетливее, чем следовало бы человеку его положения, — Морозов, с неизменной папкой, которую он крепко прижимал к себе локтем.
Из второй машины, почти одновременно, — Конти и Лопес. Конти вышел первым, мелко перекрестившись у дверцы, — жест настолько привычный, что он сам, кажется, давно не отдавал себе в нём отчёта, — и на секунду задержал взгляд на тёмной глади озера. Лопес вышел следом, на ходу поправляя манжеты, и первым делом посмотрел на противоположную сторону улицы, где стояли русские Учителя, — оценивающим взглядом человека, привыкшего сначала считать чужие силы, а уже потом любоваться пейзажем.
Последними, с разницей в несколько секунд, вышли те двое, ради которых и был затеян весь этот беспорядок из машин и людей, неподвижно стоящих на холодном весеннем ветру. Урбан ступил на брусчатку тяжело, опираясь на подставленную руку сопровождающего: многолетняя привычка беречь себя перед долгими вечерами, которые давно перестали быть редкостью. Волков вышел из машины напротив в ту же секунду — оба слишком долго учились не заставлять друг друга ждать. Несколько мгновений они стояли по разные стороны улицы, разделённые пустым, хорошо простреливаемым пространством, — двое пожилых людей в дорогих пальто, глядящих друг на друга спокойно, с узнаванием: так смотрят на человека, с которым слишком много лет решаешь вопросы такого рода, что дружба и вражда давно стали одинаково излишней роскошью. Потом оба, не сговариваясь, двинулись к дверям.
Урбан задержался у дверей ровно настолько, чтобы дать остальным время войти первыми, и, едва Конти и Лопес, а следом Цветков с Морозовым скрылись внутри, лёгким движением пальцев отослал и сопровождающих — своих ватиканских референтов, топтавшихся у лестницы, и русских адъютантов, маячивших поодаль. Жест был настолько привычным, что никто не переспросил: референты и адъютанты исчезли, оставив на площадке двоих.
— Господин президент, — сказал Урбан, останавливаясь напротив Волкова и не спеша идти дальше, — позвольте один вопрос, прежде чем мы поднимемся наверх и снова станем должностями, а не людьми. Вас не смущает символизм этого здания?
— Здание прикрыто двумя новейшими РЛС и тремя позициями «С-600», — сказал Волков, не меняя тона. — Они если и уступают «Истрам», то не сильно. Я настоял на этом здании из соображений безопасности и секретности, Ваше Святейшество, — только и всего. К тому же «Мост Надежды» мы закрыли, и здание давно перестало представлять хоть какой-то интерес для иностранных разведок. Которых, впрочем, можно считать, и вовсе не осталось.
Урбан помолчал, поднимаясь на следующую ступеньку, и, кажется, впервые позволил себе не ответить сразу.
— Символизм, — сказал он наконец, — редко нуждается в том, чтобы кто-то занимался им специально, Анатолий Дмитриевич. Обычно он образуется сам, из того, что осталось после всех практических соображений.
Кабинет наверху встретил их тем же запахом сандала и старого кофе, что и всегда, — только чехлы с кресел уже были сняты, а на столе, помимо обычных папок, стоял поднос с водой и стаканами, к которым, как обычно на таких встречах, никто не притронется до самого конца. Урбан по многолетней привычке прошёл во главу стола, а Волков сел напротив — не по правую руку и не по левую, а именно напротив, через стол.
Едва все расселись, не дожидаясь ни вступительного слова, ни положенной по такому случаю паузы, заговорил Лопес.
— Позиция Церкви прежняя, — сказал он, нарочито неторопливо раскрывая папку, хотя явно знал её содержание наизусть. — Омоложение через капсулы — греховная практика. Было так до Дня Скорби, остаётся так и теперь. Ничего из произошедшего за эти полгода не даёт нам ни малейшего богословского основания эту позицию менять.
Он произнёс это ровно, без нажима, глядя куда-то в середину стола — туда, куда смотрят люди, которым не обязательно верить в собственные слова, чтобы произносить их убедительно.
Конти опустил взгляд — смиренно, без удивления, — и было ясно, что формулировку они с Лопесом обсудили заранее и не расходятся в ней ни на слово, каким бы разным ни было их личное отношение к сказанному.
Волков выслушал до конца, не перебивая, и когда Лопес закрыл папку, ответил вопросом, в котором не было ни капли раздражения — только сухое, деловое любопытство человека, привыкшего сразу выяснять цену любого заявленного принципа:
— И что конкретно для вас означает «прежняя позиция», кардинал? Что вы намерены делать — будете продолжать запрещать своим прихожанам ложиться в капсулы? Вы ведь знаете про ограничение предельного возраста?
— Знаю, — резко ответил Лопес, впервые повысив голос — ровно настолько, чтобы это можно было списать на убеждённость, а не на потерю самообладания. — И это наша главная претензия, господин Президент, а вовсе не смягчающее обстоятельство. Продлевать срок земной жизни за счёт безгрешных душ невинных детей — это суть человеческое жертвоприношение, в самом прямом виде. Конгрегация доктрины веры не собирается менять позицию.
Морозов, до этого молчавший, кашлянул.
— Позвольте уточнение, кардинал. А до достижения возрастного порога? Или для безнадёжно больных, которых капсула просто лечит? Ни там, ни там якорь не требуется вовсе — ни одной детской души, о которой вы говорите. Это тоже принципиально для вас?
Он посмотрел на Лопеса прямо, без враждебности, с утомлённым интересом: ответ был известен заранее, но из вежливости собеседнику давали шанс сформулировать его самому. Ответить Лопесу не довелось — слово взял Папа.
— Церковь считает, — тяжело обронил он, — что врачевание тела не является греховной практикой. Ещё премудрый Сирах писал: «Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими»[42]. Тело есть храм духа, и заботиться о нём, лечить его, отводить от него недуг — не грех, а долг, вменённый нам самим актом Творения. В этом смысле Святой Престол готов согласиться считать омоложение врачеванием — там, где оно останавливает болезнь, снимает немощь, возвращает человеку тот срок, что отмерен ему согласно Писанию, а не похищен у чужой, невинной жизни.
Он сделал паузу и обвёл взглядом стол, ни на ком не задерживаясь.
— Но есть предел, за которым врачевание перестаёт быть врачеванием. Книга Бытия говорит нам: «да будут дни его сто двадцать лет»[43]. Не бесконечность. Не тысячелетия. Мера, положенная человеку изначально, задолго до всяких капсул.
— И то, что ваши расчёты, — тут он впервые за вечер запнулся, и следующие слова дались ему с физическим усилием, — а с ними и вся ваша наука, не заглядывая в Писание, вывели цифру, так с ним совпадающую… — Он замолчал, на этот раз не показательно: рука, лежавшая на столе, на мгновение сжалась в кулак, и он сам, кажется, удивился этому движению не меньше остальных.
— Я нахожу это поводом не для гордости, господин Морозов, а для соборного размышления. Для соборного размышления, — повторил он, пробуя фразу на вкус. — Возможно, впервые за много лет у Церкви случился вопрос, действительно достойный нового Вселенского собора. Жаль, что решать его придётся не отцам Церкви, а нам шестерым. Мне докладывали, что цифру эту вывели не из одной лишь статистики, — он перевёл взгляд на Морозова, — а сравнивая её с анализом этих тварей, проведённым для нашего вида, вне всякого богословия, вне всякого умысла. И тем не менее вы вышли ровно туда, куда тысячи лет назад указал текст, о котором никто из пришельцев не знал и не мог знать. Либо это самое странное совпадение из всех, что случались в истории человечества, либо оно — единственное подлинное чудо, которое я видел за все годы своей жизни. И меня, признаюсь вам, равно страшат оба варианта, потому что на самом деле это одно и то же.