Он подумал о Волкове. Прежний Конти, тот, что сидел в подземном кабинете под капеллой Паолина пятнадцать с лишним лет назад и слушал приказ Папы будить все спящие ячейки против «безбожных русских», испытывал бы к нему ненависть; нынешний чувствовал уважение, смешанное с усталой, застарелой опаской. Пятнадцать лет он вёл с этим человеком дела — сначала через посредников, потом лично, потом как союзник по формальному договору, а в последние месяцы как настоящий соратник по оружию, деливший одну войну и одно горе. Он видел, как Волков платит собственной кровью за победу, — Конти читал сводки о Мурманске и Архангельске так же внимательно, как все остальные. В этом человеке было нечто редкое даже среди правителей его калибра: способность просчитывать на два хода дальше, чем кто бы то ни было за столом переговоров, и готовность платить за эти ходы такую цену, которую большинство людей его положения предпочли бы переложить на кого-то другого.
И именно поэтому Конти не сомневался ни секунды, что если русский экипаж вообще попадёт на платформу, если Екате… Москва — он мысленно поправил себя, этих недель ещё не хватило, чтобы привыкнуть, — если Москва наложит лапу на остатки наследства пришельцев, Церковь получит с этой находки ровно столько, сколько ей сочтут нужным передать: отчёты, фотографии, отобранные образцы, подлинность и полноту которых придётся принимать на веру. Не так уж мало — но это будет вежливая, хорошо оформленная зависимость от чужой честности там, где ещё вчера можно было полагаться на собственные глаза.
Он вспомнил разговор с Урбаном три дня назад, в личных покоях, после того как предварительные данные о характере находки на уцелевшей платформе прошли через закрытые каналы связи от аналитиков, работавших с обломками двадцати трёх уничтоженных станций.
«Что бы это ни было, кардинал, — сказал тогда Папа Урбан, глядя в окно, на вечерний Рим, — оно не должно достаться им безраздельно. Я доверяю Волкову ровно настолько, насколько вообще можно доверять человеку на его позиции, но доверие и равновесие сил — разные вещи. Мы тысячелетиями играем в эту игру. Мы заплатили за равновесие всем, чем могла заплатить Церковь: репутацией, доктриной, даже, да простит меня Господь, некоторыми принципами, которые я поклялся защищать в день интронизации. Я не намерен смотреть, как это равновесие падает в одну сторону просто потому, что у нас оказался более медленный носитель».
Конти тогда промолчал, потому что не нашёл, что возразить. Он и сейчас не находил.
Он убрал планшет в карман сутаны — тёмной, дорожной, без украшений, которую надел специально для этой поездки, — и направился к лифту на уровень предстартовой подготовки. Двери разошлись, и он вышел в шумный, ярко освещённый коридор технического блока.
Здесь суета была совсем другого рода, чем снаружи, у смотрового окна, — плотная, лихорадочная, но при этом на удивление собранная: люди двигались быстро, без лишних слов, каждый знал, куда идти и что делать, потому что времени на объяснения давно уже не осталось. Мимо прошли двое техников с герметичным контейнером, судя по маркировке — с дополнительными боекомплектами для десантной группы. За ними — врач в белом халате поверх лётного комбинезона, на ходу застёгивающий медицинскую сумку. У стены, прислонившись к металлической панели, стоял молодой французский офицер связи и что-то быстро говорил в гарнитуру, одновременно листая что-то на планшете свободной рукой — судя по обрывкам фраз, которые долетали до Конти, координировал последнюю сверку данных между Куру и чудом уцелевшим центром управления в Тулузе.
В конце коридора, у распахнутой двери предстартового модуля, Конти увидел экипаж.
Отец-командор Гвидо Альмонте стоял в стороне от остальных, спиной к стене, и молча смотрел в развёрнутую на планшете голографическую схему стыковочных узлов платформы — последний раз, судя по сосредоточенности на его лице, прежде чем убрать планшет и облачиться в скафандр. Он был невысок, коренаст, с того типа лицом, которое одинаково хорошо годится и для сурового командного голоса на мостике, и для тихого утешения вдов, — Конти видел его личное дело: Альмонте двадцать два года отслужил в Жандармерии, имел за плечами десятки боевых операций, множество ранений и ни одного взыскания. Хороший выбор для миссии такого масштаба. Может быть, даже слишком хороший — Конти на мгновение поймал себя на мысли, что жалеет об этом выборе заранее, ещё до того, как что-либо случилось, потому что интуиция подсказывала ему: сегодняшний день потребует от Альмонте решений, которые не прописаны ни в одном уставе Ордена.
Рядом с ним, у длинного технического стола, брат Ринальди что-то торопливо объяснял брату Барбьери, тыкая пальцем в развёрнутую схему энергетических систем, — насколько можно было понять, речь шла о протоколе безопасного отключения незнакомых источников питания, чтобы случайно не спровоцировать взрыв при попытке деактивации защитных систем платформы. Барбьери слушал внимательно, изредка кивая, и на его молодом, ещё не тронутом сединой лице читалось смешанное с ужасом восхищение, которое бывает у людей, впервые готовящихся прикоснуться к чему-то, превышающему их понимание.
Трое Ветеранов десантной группы развалились прямо на полу у противоположной стены, уже облачённые в тяжёлую броню IzhevskDynamics серо-чёрного цвета. Они молчали — то ли экономили силы, то ли переговаривались по закрытому боевому каналу. Альмонте поднял взгляд, заметил Конти, кивнул — уважительно, но без всякой суетливости — и снова вернулся к схеме.
Конти подошёл ближе.
— Отец-командор.
— Ваше Высокопреосвященство?
— Как настроение экипажа?
Альмонте помолчал, взвешивая, насколько честным может позволить себе быть.
— Собранное, — сказал он наконец. — Люди понимают масштаб задачи. Понимают, что резерва почти нет — и своего, и на площадке в целом. Если что-то пойдёт не так, второй попытки может не быть ещё очень долго.
Конти кивнул.
— А вы сами, отец-командор? Как ваше настроение?
Альмонте посмотрел на него — прямо, без обычной субординационной почтительности, которая в других обстоятельствах смягчила бы такой взгляд.
— Ваше Высокопреосвященство, позвольте говорить откровенно.
— Позволяю.
— Я слышал разговоры в штабе операции. Про то, что может случиться, если русский экипаж придёт первым. Про то, что у нас, возможно, будут… альтернативные варианты действий на такой случай.
Конти ничего не ответил, только смотрел на него внимательно.
— Я не хочу этого, — сказал Альмонте тихо, чтобы не услышали стоящие поодаль. — Полторы недели назад я потерял майора Ортегу в завалах в Валенсии. Я не готов представить себе, что сегодня буду смотреть, как те же солдаты, с которыми мы две недели назад спасали людей, погибают от нашего же удара — из-за какого-то приза, до которого мы, может, и не дотянемся вовсе.
Конти долго молчал, глядя на него. В коридоре продолжалась суета, но здесь, в небольшом пространстве между ними двумя, стояла совсем другая, более тяжёлая тишина.
— Командор, — сказал он наконец. — Я разделяю ваши чувства целиком. Если бы решение принимал я — его бы не было. Мы бы состыковались, поздоровались с русскими коллегами и работали бы вместе, как работали последние дни плечом к плечу. Они бы угостили вас этой их водкой, вы их — приличным токайским.
— Тогда почему?..
— Потому что решение принимаю не я, — сказал Конти. — И не вы. Это решение Святого Престола, принятое до того, как я вылетел сюда, и оно останется в силе вне зависимости от того, что чувствуете вы или чувствую я. Мне искренне жаль, отец-командор.
Альмонте опустил взгляд на схему стыковочных узлов, всё ещё горевшую перед ним в воздухе, и Конти увидел, как под спокойной, профессиональной оболочкой этого человека что-то мучительно сжимается. Это было отчаяние человека, которому предстоит выбирать между двумя формами верности, и каждая из них вправе требовать от него всего.