Радим Ефимыч медленно потёр шею.
– Вы очень выросли за зиму, – сказал он без насмешки и без угрозы. – Это плохо кончится, Глеб Андреевич, и плохо кончится скорее, чем вы думаете. Но выросли вы сильно, тут я вам отдаю должное.
– Спасибо.
– Не за что. – Радим оглянулся на возок. – А теперь послушайте то, зачем приехал я. Потому что оно, к сожалению, никуда не делось от вашей смелости.
***
– Снять, – повторил Глеб.
– Снять. – Радим кивнул. – Написать бумагу, что розыск по этой перевозке прекращён за ошибкой в первичном донесении. Такое случается два раза в месяц, и никто не удивится. Застава уйдёт до вечера, подвода пройдёт, ваш человек доедет живым, женщина ваша вернётся домой, парень довезёт своё, и даже Печатник наш, глядишь, доживёт до того, чтоб задать вам вопрос, ради которого он, дурак, сжёг себя.
– А цена?
– Цены нет, – сказал Радим. – Есть просьба.
– Слушаю.
– Пустите к своей черте одного нашего человека. Печатника, не гладкого. Он подопрёт вам крышку.
Глеб очень медленно перехватил палку.
– Что он сделает?
– То, чего вы третий месяц делаете собой, – сказал Радим. – У нас это умеют, Глеб Андреевич, это ремесло, ему учат. Он станет рядом с вами и возьмёт на себя половину веса. Не откроет, не закроет, не тронет камня. Просто подопрёт. Вы будете спать по ночам. Вы перестанете просыпаться оттого, что у вас болит нога, которая ничего не чувствует.
Он знал и про это.
Глеб поглядел на гладкого, стоявшего в трёх шагах за спиной у Радима и глядевшего мимо, на займище.
– Вы про мою ногу откуда знаете?
– Оттуда же, откуда про подводу, – сказал Радим. – У вас в дому есть люди, которые нам рассказывают.
– Есть, – сказал Глеб. – Двое. И оба носят вам то, что я велю, и ни при одном я не хромаю. Стало быть, есть третий, которого я не нашёл. Либо один из двоих носит вам не только моё.
Радим поглядел на него с интересом.
– Вот теперь я вижу, что вы не так плохи, как выглядите.
– Который из двух?
– А вот на это я вам не отвечу, – сказал Радим, – и не из жалости к ним. Просто вы после моего ответа станете глядеть на всех своих сорок человек и высматривать, кто из них. И это, поверьте, сделает с вашим двором больше, чем девять человек на заставе.
Под рёбрами шевельнулось.
«Соглашайся».
Оно пришло не как искушение и даже не как совет. Оно пришло как выдох человека, который наконец услышал разумное после долгих часов чужой глупости.
«Он не врёт, – сказал холодный. – Проверь его сам, у тебя ремесло. Он не врёт ни в одном слове, и предлагает он то, что тебе нужно, и просит за это меньше, чем взял бы любой на его месте. Соглашайся, и мы будем спать».
Глеб слушал и то, и другое, и, слушая, читал Радима – так, как читал всех, кто к нему подходил: как он стоит, как дышит, что делают руки.
Радим не врал. Это было самое скверное: немолодой человек с усталой шеей стоял на нижней ступени, предлагал избавление и говорил при этом правду.
– Один вопрос, – сказал Глеб.
– Сколько угодно.
– Ваш человек подопрёт крышку. Хорошо. А после, когда он подопрёт, кто её будет держать – он или я?
Радим ответил не сразу.
Он ответил не сразу впервые за весь разговор, и это было единственное, что Глебу требовалось.
– Вдвоём, – сказал он.
– Ага, – сказал Глеб.
– Глеб Андреевич...
– Вдвоём, – повторил Глеб. – А вдвоём – это как? Пополам? А в тот день, когда я слягу, а слягу я непременно, потому что я третий месяц не сплю, – в тот день он будет держать один. И крышка будет лежать на вашем человеке, а не на мне. И тогда мне уже незачем будет её отпирать, потому что отпирать её станет некому и незачем: она и так будет ваша.
Радим слушал внимательно и не перебивал.
– Вы не берёте силой, – сказал Глеб. – Вы это зимой хорошо объяснили: замок ждёт вольной руки. И вот вы приехали не за рукой. Вы приехали подставить плечо. А через полгода окажется, что дверь держите вы, а я при ней живу из милости, и однажды меня спросят: тебе, Глеб Андреич, при таком раскладе камень-то на что? И я не найду что ответить.
Впервые за весь разговор гладкий повернул к нему лицо.
– Он понял, – сказал гладкий.
Голос у него был обыкновенный. Он всегда был обыкновенный, и от этого всякий раз шло по хребту.
– Понял, – согласился Радим без всякого огорчения. – Я, признаться, надеялся, что не поймёт: вы очень устали, а усталые понимают хуже. Ну что ж.
Он спустился со ступени.
– Тогда я скажу то, что обязан, – проговорил он. – Подвода не пройдёт. Печатника вашего сожгут при своих, для науки. Женщину возьмут живой – она ваша, живая дороже. Человека из-под кольца удавят в первую ночь, и всё, что он знал, умрёт с ним.
– Я слышу.
– Слышите, – кивнул Радим. – А теперь второе, и это уже не угроза, а расчёт, и вы его сделайте сами, потому что вы это умеете. Что вам дороже: камень под полом или те четверо на дороге?
Глеб стоял и молчал.
– Не отвечайте нынче, – сказал Радим. – Я оставлю вам человека при кабаке на Гарях, вы его знаете как найти. Скажете ему одно слово – застава уйдёт в тот же день. Одно слово, Глеб Андреевич, и без всяких подписей.
Он пошёл к возку.
Гладкий не двинулся.
Он стоял и глядел на Глеба, и Глеб чувствовал, как холодный внутри тянется к нему, как тянется собака к своему.
– Мы не устаём, – сказал гладкий.
Он повернулся и пошёл, и его сапоги не оставили на весенней грязи следа.
Возок тронулся.
Глеб стоял на крыльце, покуда поезд не скрылся, а потом сел прямо на ступени, потому что ноги больше не держали, и Аглая вышла и села рядом, и они долго молчали.
– Слыхала? – спросил он наконец.
– Всё слыхала.
– Что скажешь?
– А что тут скажешь, – сказала Аглая. – Складно у них выходит.
– Не складно, кривая. Верно. – Глеб потёр лицо. – Он всё сказал верно, ни разу не соврал, и всё, что он предложил, – по-честному хорошо. Я такого предложения от врага в жизни не получал.
Он посидел ещё.
– И вот что скверно, – сказал он. – Мне надо решить, кем платить, и у меня четыре дня. А у меня в голове сидит тот, кто за меня уже решил, и он молчит только оттого, что знает: я его не послушаю, покуда мне не станет по-настоящему плохо.
***
Ночью он додержал.
Это заняло два часа и стоило зуба: нижний, с левой стороны, шатался с зимы, а под утро Глеб выплюнул его вместе с кровью и посидел, разглядывая на ладони, потому что глядеть на него было легче, чем думать.
Наутро он созвал совет.
Собрались в горнице: Стужин, Аглая, Захар и Артём, которого Глеб позвал нарочно, при всех, и посадил не у порога, а к столу.
Он не стал раскладывать им дороги по счёту. Он сел, положил руки на стол и сказал то, что решил ночью, лёжа животом на холодной земле в подполе.
– Уводим заставу сами. Нынче же.
Стужин поднял голову.
– Это как?
– Через моих глаз. У меня их двое, Захар, не один: плотник и водонос. – Глеб говорил медленно, потому что слова шли медленно, и он это слышал и не мог с этим ничего сделать. – Они друг друга не знают и носят порознь, оттого орден им и верит: сличает две вести и видит, что сходятся. Скормлю обоим одно: подвода свернула низом, на Сухово. Сличат, поверят, снимут девятерых с гати.
– А в Гари слово? – спросил Захар.
– В Гари слова не будет.
– Так они ж заставу...
– Они заставу снимут, а взамен станут в подпол, – сказал Глеб. – И через полгода это будет их дверь, а я при ней приживалом. Тут не о чем говорить, я это уже отговорил вчера на крыльце, сам с собою.
Аглая, сидевшая с краю, шевельнулась.
– А ничего не делать?
– Тогда наши идут на девятерых. Печатника сожгут при своих, для науки. Таисью возьмут живой, потому что живая она им дороже. Мужика удавят в первую ночь. – Он поглядел на неё. – Кривая, я это всё вчера пересчитал по три раза. Я вас не советоваться позвал.