– А зачем?
– Затем, что цену вам знать надо. И вот она.
В горнице стало тихо.
– И наши пройдут, – сказал Захар.
– И наши пройдут.
– Так это же славно, барин!
– Это славно ровно два дня, – сказал Глеб. – А на третий день перевозка объявится не в Сухове, а тут, у меня во дворе. И на подворье сядут и посчитают: кто донёс про Сухово. А доносили двое. И обоим за это будет одно.
Артём поднял голову.
– Их не просто убьют, – сказал он тихо. – Их приведут на подворье и станут спрашивать, кто их перевернул. День, два. Они скажут. Всякий скажет.
– Скажут, – согласился Глеб. – А после?
Мальчишка сглотнул.
– А после возьмутся за тех, кем их держали. Раз человек перевернулся, стало быть, рычаг сломался, стало быть, он больше не нужен. – Он сказал это, глядя в стол. – У Дмитрия сын восьми годов. У Игната дочка и баба.
Стужин медленно провёл ладонью по столу.
– Стало быть, боярич, ты предлагаешь купить четверых на дороге за двоих во дворе и двух детей в яме, – сказал он. – Я тебя верно понял?
– Верно.
– Ну так это простая арифметика. – Стужин пожал плечами. – Четверо больше двоих. И на дороге у нас Таисья, а в яме чужие дети, которых мы в глаза не видали. Я, барин, за третью дорогу.
Он помолчал и добавил, глядя в стол:
– Я того плотника по зиме сам зарезать хотел, ты помнишь. Ты не дал. А нынче ты его сам в дело кладёшь, как я своих в засаду клал. Разница есть, боярич. Небольшая, а есть. Я её вижу и молчу.
– Не молчи. Говори.
– А чего говорить. Я и тогда был прав по-своему, и ты нынче прав по-своему. – Стужин потёр загривок. – Только я на своём веку заметил: которые начинают с четверо-больше-двоих, те после считать уже не перестают.
Глеб поглядел на Аглаю.
Она сидела, сложив руки, и мяла пальцами край платка, и молчала дольше всех.
– Я тебе скажу не за дорогу, – сказала она наконец. – Я тебе скажу про тебя. Ты нынче сел и посчитал людей на весах: этих четверо, тех двое, у тех дети. И посчитал верно, я не спорю. Только полгода назад ты бы сперва двое суток искал, как без этого счёта обойтись, и лез бы на стену, и мне бы надоел. А нынче ты его посчитал за ночь и пришёл нам объявить.
– У меня четыре дня, кривая.
– У тебя и зимой было четыре дня, – сказала Аглая. – А ты тогда трое суток искал третью дорогу и нашёл, и оттого Прохор помер человеком, а не выходцем. – Она подняла на него глаз. – Я не про то, что ты решил неверно. Я про то, что ты нынче решаешь быстро. Быстро, боярчик, решают те, у кого внутри уже никто не спорит.
***
Дмитрия он позвал после полудня, и позвал не в горницу, а на задворки, к поленнице, где никого не было.
– Садись.
Плотник сел на чурбак, положив руки на колени.
Глеб сказал ему не всё.
Он сказал ровно столько, сколько тому надо было знать, чтоб выбрать, и ни словом больше: что нынче Дмитрий понесёт весть, какую ему дадут; что весть эта через два дня откроется ложью; что после этого его возьмут на подворье и он заговорит, потому что заговорит всякий; и что за этим придут к его сыну.
Ни про Сухово, ни про гать, ни про то, кто идёт по дороге и сколько их, он не сказал.
– Ты мне не говоришь, что везёшь, – сказал плотник.
– Не говорю.
– Отчего?
– Оттого, что тебя будут спрашивать, – сказал Глеб. – И ты скажешь всё, что знаешь. Так пусть знаешь мало.
Дмитрий подумал и кивнул: это он понял сразу и без обиды, как понимают ремесло.
– Я тебя не приказом беру, – сказал Глеб. – Я тебе говорю цену. Понесёшь – через десять дней, может, и раньше, придут к твоему мальцу. Не понесёшь – нынче помрут четверо, и двое из них мои. Я не знаю, как тут правильно, и врать тебе, что знаю, не стану.
Плотник долго молчал.
– Ты меня спрашиваешь, – сказал он наконец.
– Спрашиваю.
– А отчего не велел? Ты бы велел, я бы понёс. Мне бы легче было.
– Оттого, что тогда я стану тем, от кого ты ко мне пришёл, – сказал Глеб. – Он тебя тоже не спрашивал.
Дмитрий поднял на него глаза, и в них было такое, чего Глеб не видел у него ни разу за все эти недели: злость.
– А ты меня спрашиваешь, и оттого мне решать про своего сына, – сказал он. – Ты понимаешь, что ты нынче со мной делаешь? Ты мне на плечи кладёшь то, что твоё. Тебе легче: ты честный, ты спросил. А выбирать буду я, и после жить с этим буду я.
– Понимаю, – сказал Глеб.
– Ни черта ты не понимаешь.
Он встал и прошёл вдоль поленницы туда и обратно, три раза, как ходят люди, которым надо куда-то деть тело.
– Отвечу к вечеру, – сказал он.
– Отвечай.
– И вот что, барин. – Дмитрий остановился. – Ты ведь и второго спросишь. Водоноса.
Глеб не ответил.
– Не гляди так, я его не выдаю, – сказал плотник. – Я его вычислил на второй неделе. Он при тебе воду носит в те часы, когда ты громко говоришь. Я плотник, барин, я работаю у стены и слышу, кто когда ходит.
– Ты молчал.
– А чего мне говорить. Мне же легче: покуда вас двое, спрос не с одного меня. – Он пошёл прочь и через плечо добавил: – Он, поди, и про меня давно знает.
***
Игнат принёс воду в горницу перед сумерками, поставил кадку и распрямился, вытирая руки о порты, как делал каждый день с самой зимы.
– Сядь, Игнат.
Он сел.
– Я знаю, что ты носишь ордену, – сказал Глеб. – Знаю с той ночи, как спрашивал тебя про плотника. Ты мне тогда сказал, что он правой тешет.
Игнат сидел, глядя в пол, и не менялся в лице.
Потом кивнул.
– Знаю, что знаешь, – сказал он.
Глеб выдохнул.
У него было заготовлено на этот разговор три довода – на случай, если водонос станет отпираться, божиться и валяться в ногах, и все три были дрянные, он и сам это знал, когда их готовил. Он держал их про запас и всю дорогу до горницы надеялся, что они не понадобятся.
Не понадобились.
– С какого дня?
– С той самой ночи, барин. Ты меня спросил, левша ли он, а я ответил, а после ты кружку отставил и как-то так помолчал. – Игнат пожал плечами. – Я не умный, а этакое чую. Я две зимы под ними хожу, у меня на это нюх, как у собаки на палку.
– И ты после этого носил дальше.
– Носил.
– Отчего не сбежал?
– А куда? – сказал Игнат просто. – Дочка у них. Побегу – её не станет. Останусь – ты меня, думал, повесишь, ну и повесишь, за дело. А ты не повесил и даже виду не подал. – Он поднял наконец глаза. – Я, барин, всю зиму ждал, когда ты меня возьмёшь. Каждое утро воду носил и ждал. А после понял.
– Что понял?
– Что ты меня не берёшь, потому что я тебе такой нужен. – Игнат сказал это без обиды, спокойно, как говорят про погоду. – Я, барин, дурак, а не совсем. Ты при мне стал громко говорить то, чего при других не говоришь. Про муку, что кончается. Про двенадцать мужиков, которых нету. Я это носил, а сам думал: вот оно как. Он меня, стало быть, не через меня ловит, а мною кормит.
Глеб сидел и молчал.
Он готовился к этому разговору два часа и заготовил три довода, и все три оказались не нужны.
– И ты носил, зная.
– Носил, зная, – сказал Игнат. – А что мне ещё было делать? Ты меня кормил, дочку мою тем и держал живой, и не резал меня, хотя мог, и всякий на дворе меня за своего держал. Я, барин, за эту зиму первый раз жил как человек, хоть и вражьим глазом. – Он помолчал. – Я тебе за это ту ложь носил старательно. Я её даже приукрашивал маленько, чтоб им вернее верилось.
Аглая, сидевшая в углу, вдруг закрыла глаза и покачала головой.
Глеб положил руки на стол.
– Тогда слушай, что я тебе скажу, – проговорил он и рассказал всё то же, что рассказал плотнику: про заставу, про девятерых, про Сухово, про то, что будет после, и про дочку.
Игнат выслушал, не перебивая.
– Понесу, – сказал он.
– Ты подумай.
– Я, барин, всю зиму думал, мне уже нечего. – Он встал, взял пустое ведро и постоял, держась за дужку. – Ты одно мне скажи. Ты этих, с дороги, за кого выкупаешь? За себя или за дело?