Она пошла по большаку на юг и шла до темноты, считая шагами и приметами: береза с обломанной верхушкой, брошенная кузня, мостик через ручей. За девять вёрст от Никольского нашлось то, что искала: старый съезд к Гарьевской мельнице, заросший, но проезжий, а от мельницы шёл прогон, которым гоняли скот, и прогон этот выводил на гать в трёх верстах ниже погоста.
Стало быть, если снять подводу с большака у мельницы, её можно провести кругом, мимо Никольского, задворками, в Степанидин сарай. И оттуда ночью – на север.
Она вернулась к вечеру, стёрла ноги и была довольна собой первый раз за три дня.
А ночью, лёжа на соломе, поняла главное и от этого перестала быть довольной.
Она знала, где снять подводу с большака. А как её остановить, не знала вовсе.
Крытых подвод по большаку ходило по три-четыре в день. Она не видела в глаза ни ту, что ждёт, ни людей при ней; боярич сказал: закрытая, орденского образца, при ней двое или трое, один непременно в сером. Так их тут ходило десятками.
А если и угадает – что она сделает? Выйдет на дорогу перед орденской подводой и махнёт рукой? Их учили не останавливаться. Их учили гнать. Всякий, кто везёт краденое под чужой бумагой, при виде выскочившей из кустов бабы решит одно: облава, и наддаст.
Хуже того: они и должны так решить. Иначе они плохо везут.
Таисья лежала в темноте и в первый раз за дорогу пожалела, что при ней нет боярича, – не потому, что он сильный, а потому, что он такие штуки решал в полминуты, и она видела, как он это делает, и всё равно не понимала как.
Ждать оказалось хуже, чем идти.
Покуда она шла, у неё в голове были посты, обозы, копыта и порядок вранья, и на боярича места не оставалось. А теперь места было много.
Он стоял у неё перед глазами такой, каким она видела его в последнее утро: седой, с обвалившимся лицом, поднимающийся из подпола на четвереньках, и его рвало, и он вытирал рот и говорил ей: ясно.
И ещё он стоял перед глазами тот, прежний, восемнадцатилетний, который год назад в этом самом Нижнем городе накормил её и не тронул.
Между этими двумя был год и один человек.
Таисья сидела на чужом крыльце, грызла соломину и думала о том, что боярич её отослал, и правильно отослал, и что она сама бы на его месте отослала – а всё одно у неё внутри свербело так, будто её выставили за дверь.
И злилась она не на то, что отослал. Злилась на то, что он был прав, и что она это знала с первого слова, и что знать это было хуже, чем не знать.
На третий день ожидания на выгон пришли шестеро конных в сером.
Они не искали никого. Они ставили пост.
Таисья глядела с крыльца, как они выбирают место у самой развилки – там, где большак сходится с гатью, – как валят две жерди поперёк, как разводят костёр и как один из них уезжает обратно на юг, а пятеро остаются.
Она сидела и смотрела, и грызла соломину, и понимала, что подводе, которую она ждёт, надо пройти через это самое место.
***
Решение пришло к ней ночью, и пришло не как решение, а как злость.
Она лежала и в двадцатый раз перебирала: выйти на дорогу нельзя, махнуть нельзя, крикнуть нельзя. И вдруг подумала: а зачем мне их останавливать. Мне надо, чтоб они сами свернули.
И сразу стало ясно, как.
На дорогах никто не ходит слепым. Всякий возчик, встречая встречного, спрашивает одно и то же: как там впереди. И встречный отвечает: там на мосту берут по гривне, там мост подмыло, там на посту новый служка, лютый, шерстит всех. Это на большаке не болтовня. Это единственная почта, какая есть у мужика.
Стало быть, надо не выходить на дорогу перед ними. Надо, чтоб к ним навстречу шла весть.
Наутро Таисья пошла в кабак.
Она сидела там полдня и не пила ничего, кроме кипятку с сушёной морковью, и говорила со всеми, кто шёл на юг: с порожняком, с богомольцами, с прасолом, с двумя мужиками, что вели на верёвке нетель. Говорила она про одно и то же и всякий раз по-разному.
– На развилке-то новый пост встал. Пятеро, и все серые. Всё, что крытое, разбирают до дна: мешки трясут, доски подымают. Вчера при мне мужика держали два часа, покуда он им бумагу нашёл. Ты, дядя, коли крытым пойдёшь, лучше у Гарьевской мельницы сворачивай, там прогон на гать, крюку пять вёрст, зато без души.
Первый ей не поверил.
Второй поверил и переспросил, где мельница.
Пятый сам ей рассказал про пост на развилке, ссылаясь на человека, которому рассказали в Гарях, и добавил от себя, что серых там не пятеро, а восемь.
К вечеру Таисья сидела на крыльце у Степаниды и слушала, как её собственная выдумка возвращается к ней с юга уже чужим голосом, обросшая подробностями, и это было почти страшно.
За два дня по большаку с юга не прошло ни одной крытой подводы.
Они все сворачивали у мельницы.
***
На третий день она поняла, что перестаралась.
Прогон у мельницы был скотий, узкий, и к вечеру там встали две подводы, зацепившись осями, и мужики орали на всю округу. А на выгон к посту приехал верховой, спешился и стал что-то говорить старшему, показывая рукой на юг.
Таисья сидела с шитьём и глядела через весь выгон.
Пост стоит третий день, а крытых подвод мимо не идёт вовсе. Одна, две – бывает. Три дня подряд ни одной – это уже не бывает, и всякий служивый делает из этого один вывод: их кто-то отводит.
– Дура, – сказала Таисья себе под нос и воткнула иголку в подол.
К ночи она сходила в кабак ещё раз и сказала между делом, обжигаясь кипятком, что пост на развилке сняли нынче поутру, а стоят теперь при мельнице, за прогоном, вот там и шерстят.
Врать в другую сторону оказалось противнее. В первый раз она врала, чтоб отвести. Теперь врала, чтоб к посту пошли люди, и всякий, кто ей верил, шёл к серым в руки.
Наутро мимо поста прошли три крытых подводы, и все три остановили, потрясли и отпустили. Старший на выгоне перестал глядеть на юг.
Таисья сидела на крыльце и шила, и не радовалась.
***
Подвода пришла на пятый день, в третьем часу пополудни.
Таисья узнала не подводу.
Крытых прошло за утро уже две, и обе были такие же: серый холст на дугах, мерин, возчик в армяке. Она приглядывалась к каждой и всякий раз ошибалась, и сердце у неё дёргалось, и приходилось садиться обратно.
А эту она узнала за полверсты по человеку, что ехал верхом обочь.
Он держал повод одной рукой.
Второй у него не было, и правый рукав был подвёрнут и примотан к телу, и сидел он в седле чуть боком, заваливаясь на правую сторону, как заваливается всякий, кому нечем держать равновесие.
Таисья видела этого человека всего трижды в жизни, и все три раза он лежал.
Он лежал у них в горнице на столе, когда боярич отнимал ему руку, и она держала ему ноги; лежал после, в жару, и она носила ему пить; и лежал в санях, когда его увозили на юг. Она даже имени его толком не помнила – помнила, что кто-то из зоринских, что молодой и что орал он тогда, покуда не потерял сознание, не так, как орут трусы.
Кузьма.
Она встала с крыльца.
И тут же поняла, что подвода не сворачивает.
Съезд к Гарьевской мельнице был позади, в девяти верстах, и они его проехали. Они шли по большаку прямо на выгон, на развилку, на костёр, и шли не таясь, шагом, и человек на облучке рядом с возчиком сидел прямо и глядел вперёд.
Таисья постояла две секунды, глядя, как они идут в пост, и в эти две секунды успела подумать три вещи.
Что весть до них не дошла. Или дошла, и они ей не поверили. Или поверили и всё равно едут, потому что у них там свой расчёт, которого она не знает.
И что кричать «стой» ей нельзя.
От поста до подводы было шагов двести. От неё до подводы – сто пятьдесят наискось через выгон, мимо кабака, где сидели трое, и мимо коновязи.
Всякая баба, что бежит по выгону наперерез орденской подводе и кричит, будет видна и посту, и подводе, и кабаку.
Она пошла.
Не побежала – пошла быстро, наискось, как ходят по делу, и на ходу сдёрнула с плеча пустой мешок, чтоб в руках было что-то, ради чего человек идёт через выгон.