Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И под этим взглядом в нём дрогнуло, оттаяло на волос то живое, что он давно в себе заморозил. И тотчас, будто того и ждал, шевельнулся холодный. Не на тепло: теплу мертвец был чужой, тепла он не знал и не хотел. На другое. На то, что Глеб, оттаяв, на один вздох ослабил хватку, какой держал жильца весь месяц, – а хватка эта и была холод, сжатый кулак воли. Разжался кулак, сделался хозяин на миг мягок и жив – и перегородка меж ним и жильцом истончилась сама, и жилец качнулся в эту щель, пробуя, много ли дали. То же было и в бессонные ночи: выжатого, обессиленного Глеба чужое перехватывало легче. Слабина есть слабина. А нежность – та же слабина, только сладкая, оттого и опаснее. Глеб понял это разом, всем нутром, и разом же сжал кулак обратно, отвёл глаза, отвернулся к купцу.

«Вот оно, – подумал он, и мысль эта была не порывом, а старым его расчётом, только повёрнутым новой, злой стороной. – Я держу их волей. Холодом. А воля слабеет не только от усталости, как я думал. Она слабеет и от тепла, от жалости, от того, что мне мило. Чем живее я – тем шире щель. Всё, что делает меня человеком, меня же им и отпирает. Хорош выбор, лекарь».

– Много, – сказал он ей тихо, глядя в сторону. – Меня ещё много, Ольга. Не выгорел. Но ты права в одном: я держусь тем, что холоден. Оттаю – и меня начнут есть изнутри быстрее. Так что не гляди на меня так, как сейчас глядела. Мне твой тёплый взгляд дороже всего, что у меня осталось, – и оттого он мне нынче опаснее ножа. Понимаешь?

Он не глядел на неё, но услышал, как она втянула воздух, поняв. Она была умна, она поняла страшное разом, всю цену: что он просит её не любить его слишком тепло, потому что его же тепло его и убивает.

– Понимаю, – сказала она наконец, тихо, только голос сел. – Тем хуже, лекарь. Тем хуже для нас обоих. Но я запомню.

Купца отпоили, подняли, повели к дверям на воздух. Толпа у стены редела, Гриша уже проталкивался обратно к своему поднадзорному, приветливый и цепкий. Времени не осталось.

– Последнее, – быстро шепнула Ольга, снова сделавшись светской, снова глядя в сторону. – Про бумагу мы с матерью попробуем протянуть время, сколь сможем, через своих в приказе. Но протянем немного, день, два. Есть у тебя свой ход – делай его нынче же. Прощай, лекарь. Держись пустым, коли иначе нельзя. Только… – она запнулась, и это была первая её запинка за весь разговор, – только не весь. Оставь чуточку. Для после. Мне будет к кому вернуться.

И ушла – так же неприметно, тем же неспешным светским шагом, каким пришла, к своей прямой сухой матери, к синему гербу, в чёрную толпу, ни разу больше не оглянувшись.

***

Едва Ольга растворилась в толпе, Глеб почувствовал спиной новый взгляд.

Он научился их различать за этот месяц, чужие взгляды, как лекарь различает жар на ощупь. Жильцовский – ровный, приказчичий, взвешивающий. Радимов – пустой, орденский, как дуло. Гришин – липкий, приветливый, пустой иначе. А этот был новый. Острый, весёлый, злой, из тех, что не таятся, а нарочно жгут в спину, чтоб обернулся. Глеб обернулся не сразу, доделал дело у купца, и лишь потом, будто невзначай, повёл глазами по палате и нашёл, откуда жгло.

На него глядела женщина.

Она стояла у дальнего стола, среди чужих, но так, будто стол, и палата, и весь этот поминальный съезд были устроены для неё одной. Молодая, в глухом дорогом трауре, что на ней сидел не скорбью, а вызовом; светлые волосы гладко, туго убраны, в ушах – холодный блеск камней не по вдовьему случаю. Лицо белое, породистое, надменное, с той красотой, что не греет, а режет. И это лицо Глеб знал. Не сразу вспомнил – память подала его из другой жизни, из северной, из академической, – но вспомнил, и внутри у него ёкнуло не тепло, как на Ольгу, а холодная досада, как ёкает у человека при виде старого острого камня, о который уже резался.

Эльжбета.

Панна Эльжбета, гроза Северной Академии, первая красавица и первая язва курса, что глядела на списанного бездаря Калитина как на грязь под каблуком и не могла ему простить одного: что грязь эта глядела на неё в ответ спокойно, не сгорая. Он оставил её на севере, в другой жизни, злую и непобеждённую. И вот она стояла в канцлеровой поминальной палате, в мехах и камнях, при силе и деньгах, взрослая, отточенная, – и глядела на него через палату с тем узнаванием и той радостью, с какой хищник узнаёт в толпе старую недобитую дичь. Что привело Эльжбету на поминки канцлера, с которым её род был не ближе прочих, Глеб не знал; да весь свет был тут, всякий, кто в столице хоть что-то значил, а панна, видно, нынче значила. Чужую большую смерть такие не пропускают: и себя показать, и чужие карты со стороны подглядеть.

Она пошла к нему. Не как Ольга – не таясь, не крадучись. Она пошла прямо, через палату, отводя плечом чужие плечи, и чем ближе подходила, тем яснее делалось, что она идёт не перемолвиться тайно, а наоборот – показать всем, кто тут кого знает.

– Батюшки, – сказала она, остановившись перед ним, и сказала не тихо, а внятно, звонко, так, что ближние головы повернулись. – Глеб Андреевич Калитин. Вот уж кого не чаяла встретить над гробом первого человека державы. – Она оглядела его сверху донизу, медленно, с наслаждением, лекарский его кафтан, стёртые обшлага, всё. – В костоправах у канцлера. Ну надо же. Помнится, в Академии тебе и Пыли-то не дали, за бездарность списали. А ты вон куда вполз. К самому канцлеру под бочок. Мёртвому уже, правда. Не уберёг сокровище, лекарь?

Она говорила громко нарочно. Глеб понял её игру мгновенно, всем нутром, и понял, чем она опасна. Не тем, что назвала его Калитиным: кто в этом доме что-то значил, тот и так знал, кто он. Знал Жильцов, знал покойный волк, знали приказные, что оформляли лекаря при канцлере. Тайны в имени не было. Опасна она была другим. Тем, что вслух, звонко, при всём съехавшемся свете привязала серого, незаметного канцлерова костоправа – к громкому имени, к опальному роду, к северной земле, к Академии, к себе, приметной и памятной всем. Целый месяц Глеб выживал тем, что был никем, тенью у стены, на которую не глядят. А она одним весёлым окликом выволокла эту тень на середину палаты и сделала предметом. Теперь про лекаря будут судачить. А то, о чём судачат, перестаёт быть незаметным – и все четыре пары глаз, что и без того за ним ходили, станут глядеть вдвое пристальней.

– Не уберёг, панна, – сказал Глеб, не поднимая голоса, не отводя глаз. – Против старости и лекарь не боец. А вы всё хорошеете. И всё так же громко. Раньше вам это шло.

Дрогнули у неё губы – не обида, азарт. Она любила, когда огрызались; тусклая дичь ей была неинтересна.

– Дерзишь, – сказала она, уже тише, шагнув ближе, так что теперь их голоса тонули в общем гуле и до чужих ушей долетали одни лишь два надменных лица, скучно цедящих любезности. – Хорошо. Скучно было бы, кабы ты кланялся. – Она глядела ему в лицо близко, пристально, и надменность в её глазах сменилась чем-то другим, острым, ищущим. – А ты переменился, Калитин. Крепко. Я тебя, знаешь, чем запомнила? Ты был лёд. Тебя вся Академия травила, а тебя было не пробить, ты глядел на всех, как мёртвый на живых, спокойно. Я тебя за это ненавидела и, каюсь, помнила потом дольше, чем иных, кого целовала. – Она сказала это без стыда, буднично, как правду. – А теперь гляжу – и не пойму. Лёд остался, а под ним ещё что-то завелось. Седой висок в восемнадцать лет. Глаза как у того, кто спит с открытыми. Я людей, Калитин, вижу по цене. С Академии ещё, всю жизнь: кто чего стоит, кто выше, кто ниже, кого к рукам прибрать, кого под каблук. Тем в свете и держусь, тем и сильна. А тебя оценить не могу, вот что меня бесит. Списанный бездарь, костоправ, грязь под каблуком – а стоишь при мёртвом канцлере, и глядишь так, будто это не я на тебя сверху, а ты на меня. Не сходится у меня с тобой счёт, впервые за столько лет. И это, знаешь, злит и тянет разом. Я тебя, боярич, теперь распутаю, из одного упрямства. А это тебе куда хуже, чем если б я тебя просто выдала.

Глеб глядел в её белое отточенное лицо и с тоской понимал, что она права. Радим читал его орденским чтением, по печати. Северцевские знали его по руке мертвеца, по узлу. А эта не знала ни печати, ни узла, ни единой его тайны – но чуяла нутром, что тайна есть, и была из тех, кто не отстанет, пока не выгрызет. Ещё один нюх, с новой стороны, по новому следу. И этот не отогнать угрозой и не купить: ей было любопытно, а на любопытство цены нет.

1516
{"b":"982732","o":1}