Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глеб стоял у стены в дальнем конце поминальной палаты, куда его отрядили быть при случае, если кому из чиновных или знатных сделается за столом дурно от вина и духоты, и глядел на этот гул, как глядят на разлившуюся реку. Тут был весь свет. Тут были Дома, чьи гербы он утром читал на возках, и приказные чины, и церковные, и послы в чёрном, и просто нахлебники большой смерти, съехавшиеся поесть и показаться. Волк лежал в земле, а стая его сошлась над остывшим местом вожака и, поминая, косилась друг на друга: кто теперь. Глеб читал это по лицам без труда, потому что читать лица было его ремесло, и от того, что он читал, делалось ему нехорошо. Не от людей. От себя. Он ловил, что смотрит на скорбящий свет теми же глазами, какими смотрел на него Жильцов, – глазами приказчика над чужим товаром, что прикидывает, от кого какая польза и какая угроза. Волчьими глазами. Мёртвыми.

За правым плечом у него, как пришитый, торчал Гриша. Соглядатай оправился от давешнего испуга, снова наделся приветливой пустотой и не отходил ни на шаг: Жильцов не забывал держать поводок даже в поминальной толчее. Пусть держит. Глебу нынче нужно было не сбежать, а всего-то перемолвиться словом с одним человеком в этой палате, так, чтоб приветливый Гриша не понял, что словом перемолвились.

Человек этот был здесь. Глеб приметил его ещё от дверей – вернее, приметил синий герб с серебряной рекой на рукаве у ливрейного слуги, а после, за спинами, и тех, кого слуга сопровождал. Зорины приехали поминать канцлера, как приехал весь свет. Старая княгиня Аграфена Зорина, прямая, сухая, в чёрном, со своим холодным умным лицом. А рядом с ней, вполоборота, в глухом трауре, что не красит, но и не может испортить того, что не портится, стояла Ольга.

Глеб не видел её с того вечера под мостом, у водовзводной башни, – целую жизнь назад, целую войну назад. Он писал ей и читал её письма, он ловил её красный сургуч как воздух, он знал, что она где-то тут, в городе, – но видеть её живьём, через палату, было другое. Это ударило под рёбра неожиданно и тепло, там, где давно уже не было ничего тёплого, одни чужие голоса да своя стынущая кровь. Она стояла живая, тонкая, с прямой спиной, слушала, что говорит ей мать, и не глядела в его сторону, – а он знал, что она его давно увидела и оттого нарочно не глядит.

«Умница, – подумал он, и в этой мысли было столько тепла, что он сам удивился. – Не смотри на меня. За тобой смотрят, за мной смотрят, а встреться мы глазами через палату – кто-нибудь да заметит, что канцлеров лекарь и зорина наследница знают друг друга крепче, чем положено чужим. Не смотри».

И она не смотрела. Она делала другое.

Он понял это не сразу, а когда понял, едва не усмехнулся углом рта – впервые за много дней по-настоящему, тепло. Ольга двигалась по палате. Медленно, невзначай, как двигается в толпе знатная девица, которую ведёт под руку то одна, то другая знакомая дама, – от стола к столу, от одной кучки скорбящих к другой, роняя где слово, где поклон. Двигалась она без всякой видимой цели. А цель была. С каждым таким шагом, с каждым праздным поворотом она оказывалась чуть ближе к дальней стене, к тому её углу, где у чёрной завешенной картины изнывал при деле канцлеров лекарь. Она не шла к нему. Она к нему стекала, как стекает по стеклу капля, – неприметно, понемногу, так, что ни Гриша, ни её собственная зоркая мать не углядели бы в этом пути умысла.

Глеб чуть двинулся вдоль стены ей навстречу, тоже без цели, тем же неприметным манером, – лекарь, что бродит поодаль от господ, куда б ему деться. И тут удача сама легла в руку: у стола купеческому старшине сделалось дурно от жары, старшину повело, соседи загалдели, замахали лекарю. Глеб подошёл, расстегнул купцу ворот, велел подать воды, надавил куда надо – дело обычное, законное, при всех на виду. Гриша встал тут же, вплотную, как ему и велено, и знатную панну в трауре у стены – мудрено не приметить – тоже приметил. Да приметить и понять – разное. Гриша был не Жильцов: цепкий пёс на привязи, а не ходок с нюхом. Он видел, что видели все: обморочного купца, воду, хлопочущего лекаря да прибитую случаем к той же стене госпожу, что глядит на болящего, как весь свет. Ни взгляда меж лекарем и госпожой, ни слова, ни движения навстречу – двое чужих спиной друг к другу. Доносить не о чем. Глеб знал: попадись тут вместо Гриши сам ходок, тот бы призадумался, отчего это зорина наследница жмётся к стене подле канцлерова костоправа. А Гриша не призадумался. На том и весь расчёт держался.

Ольга оказалась рядом. Не лицом к лицу – плечом, у той же чёрной картины: она отступила к стене, как отступают от давки и обморочной возни знатные дамы, которым не к лицу толкаться среди черни, – подобрала подол, отошла от загалдевшего стола к тихому углу, будто спасаясь от духоты. И вышло так, что тихий угол этот был аккурат тот, где стоял канцлеров лекарь. Глядела она, как и он, в сторону, на хлопочущих над купцом. Со стороны – двое чужих, что случай прибил к одной стене. Совсем близко Глеб услышал, как она дышит, и уловил слабый знакомый запах – не духи, а тот сухой чистый запах бумаги и чернил, что всегда шёл от неё в библиотеке. И под этот запах в нём поднялось то, чего он от себя не ждал, – не расчёт, не польза, а простая живая тоска по тому времени, когда всё было проще, а он был целее.

– Не оборачивайся, – сказала она тихо, губами почти не шевеля, тем ничего не значащим светским голосом, каким роняют в толпе пустое. – Слушай. У меня недолго.

– Слушаю, – так же ответил он, глядя на купца.

– Про медика и про бумагу ты, поди, уже знаешь, – сказала она, глядя в сторону. – Аникей ведь не удержался показать тебе, как ты попался? Он такой, любит. – Она чуть повела плечом. – Так вот, чего он тебе не сказал. Бумагу эту он подаст не в столичный приказ, где у тебя хоть тень имени да свидетели, что ты волка не морил. Он подаст выше – туда, где тебя нет вовсе, где ты не Калитин, а безымянный костоправ, уморивший канцлера. У нас в родовых книгах их повадка расписана за сто лет, я тебе про три кольца писала: всегда так, чужими руками да через самый верх, где не спросят. Там землю отпишут в три дня и не поморщатся.

– Быстро, – сказал Глеб.

– Быстро, потому что им НАДО быстро. – Она глядела в сторону, губы её почти не двигались. – Про камень я тебе писала: проснулся, земля под ним выдыхается. Они это чуют лучше нас и сто лет своего часа ждали. Покуда в Источнике есть что брать – возьмут. Оттого и спешат с бумагой. Тут не месть тебе, Глеб. Тут земля, и время пошло не по дням.

Он молчал, глядя, как купцу подносят воду. В голове у него всё это уже складывалось в холодную быструю картину, ту самую, паучью, и он поймал себя на этом и на миг возненавидел.

– Что просишь? – спросил он. – Ты ведь не только предупредить подошла. Зорины даром через полпалаты не текут.

Он почувствовал, как она у его плеча чуть напряглась – не от обиды, от точности.

– Прошу, чтоб ты не забыл, зачем всё это, – сказала она, и в светском её голосе на дне прорезалось живое. – Я на тебя гляжу через палату час. И вижу, что ты стоишь и считаешь. Купца считаешь, послов считаешь, меня, поди, считаешь – на сколько сгожусь. Ты так не глядел. Раньше ты людей читал, да, но читал, чтоб понять. А нынче ты их взвешиваешь, как он их взвешивал. – Она не назвала волка, но Глеб понял. – Я не про землю пришла, землю мы с матерью и без тебя постережём, сколь сможем. Я пришла поглядеть, много ли в тебе ещё тебя. Мать говорит, такие, как ты, к весне выгорают дотла и делаются страшнее тех, с кем воюют. Я спорила. Приехала проверить.

И он обернулся. Быстро, коротко, всего на один удар сердца, – но обернулся и поглядел ей прямо в лицо, впервые за осень, за зиму, за всё. Она была близко. Живая, усталая, злая, испуганная за него и оттого злая вдвойне, с тонкой морщинкой меж бровей, которой раньше не было. И глаза у неё были те же, тёмные, умные, и глядели они в него не как на фигуру на доске, а как на человека, за которого страшно, – так, как на него давно уже никто не глядел.

1515
{"b":"982732","o":1}