Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Библиотека была единственным, ради чего стоило терпеть это место. Длинные ряды стеллажей, пахнущих кожей и пылью. Тысячи томов о Силе, о Печатях, о Стихиях и рангах – всё то, чего у Глеба не было и что было ему нужно, как воздух.

Он искал не учебники первого курса. Аглая сказала, что книги о Глотающих сожгли вместе с носителями. Только «сожгли все» редко значит «сожгли все». Что-нибудь да остаётся: в старых хрониках, в чужих упоминаниях, между строк.

Читать между строк он умел. Он шёл вдоль стеллажей в полумраке, ведя пальцем по корешкам, и увидел, что в библиотеке не один.

За дальним столом у окна, в сером свете, сидела девушка. Одна. Перед ней лежала раскрытая книга; она читала, подперев щёку рукой, и делала пометки. Чужой шаг её не отвлёк. Она берегла тихие часы и продолжала работать.

Он отметил её быстро, как отмечал всё. Тёмноволосая, с правильным, чуть холодноватым лицом. Одета хорошо и без той крикливой роскоши, какой щеголяла местная знать.

Марево над плечами держалось без дрожи, дисциплинированно. Сильная. Первокурсной мелюзге не чета. Глеб пришёл за книгами; знакомства в план не входили. Вышло иначе.

Он нашёл, что искал, – старую хронику Ордена, точнее, дозволенный её список. Том стоял высоко. Глеб потянулся, снял его, и из тома выпал сложенный листок, спланировал и лёг точно у ног девушки.

Она подняла глаза. Посмотрела на листок, на Глеба. Наклонилась, подняла и развернула машинально. Брови у неё сошлись.

– Это опись запретного раздела, – сказала она негромко. – Перечень книг, изъятых Орденом.

– Он выпал из тома.

– Из тома орденских хроник, который снял первокурсник. – Она подняла на него тёмные внимательные глаза. – В первый же день. Любопытно. Кто ты и что ищешь?

Глеб подобрался. Умна и наблюдательна: за одну минуту вычленила то, что выдало бы его с головой при менее внимательном собеседнике. Соврать прямо – заметит. Уйти от ответа – запомнит и насторожится. Он выбрал полуправду, ту, что выручила с ловчим.

– Калитин. Глеб Калитин. И ищу я, не скрою, не учебники.

– А что?

– Меня тут все зовут бездарём. Зерно у меня Пыль и не растёт. – Он сказал это без нажима, почти буднично. – Вот и хочу понять, отчего у одних Сила прорастает, а у других нет. В учебниках первого курса про это пишут глупости.

– А в хрониках?

– А в старых хрониках, может, найдётся что поумнее. Бездарю приходится искать своё там, где сильные не роются.

Она слушала, не отрывая глаз, и Глеб видел, что она взвешивает сказанное, как взвесил бы он сам. Ищет нестыковку.

И не сразу находит. Потому что в словах была правда: он и впрямь бездарь по здешним меркам и впрямь ищет понять свою Силу. Того, что ищет он не из любопытства, а чтобы уцелеть, она знать не могла.

– Калитин, – повторила она медленно. – Слышала. Тот самый, которого отчислили за бездарность, а вчера вернули.

– Тот самый.

– Про которого Аскольд уже на всю Академию раструбил, что Пыль приползла обратно.

Что-то мелькнуло у неё в лице. Не презрение. Скорее усталость.

– Аскольд. Шумный павлин.

Она протянула ему листок.

– Держи. И совет: эту бумажку при чужих не показывай, а в хрониках при свидетелях не копайся.

– Отчего?

– Оттого, что Орден не любит, когда в его делах роются. Особенно бездари, которым про это знать не положено.

И тень улыбки – лёгкая, едва заметная.

– Хотя, признаю, бездарь, который читает хроники вместо того, чтоб ныть, – это что-то новое в этих стенах.

Она вернулась было к книге, давая понять, что разговор окончен. Глеб задержался. Умная, сильная, наблюдательная, не из стаи Аскольда. Такие на дороге не валяются.

– Спасибо за совет. А тебя как зовут?

– Зачем тебе?

– Затем, что ты мой первый знакомый в этих стенах, кто не назвал меня Пылью в первую же минуту.

Девушка подняла на него глаза и помолчала, будто решая, стоит ли.

– Ольга. Зорина.

– Спасибо, Ольга Зорина.

– И я тебя Пылью не зову не из доброты, Калитин.

– А из чего?

– Из того, что не делаю выводов о людях по чужим словам. Я делаю их сама. – Она снова взялась за перо. – Пока я о тебе ничего не решила. Бездарь, который роется в хрониках и говорит складно. Посмотрим, что из этого выйдет.

И вернулась к чтению, теперь окончательно. Глеб отошёл с томом к другому окну и сел читать. Часть внимания осталась при ней. Зорина. Имя он отметил: Демьян как-то поминал Зориных среди родов, что были некогда союзны Калитиным, покуда оба не обеднели и не растеряли связи.

Не делаю выводов по чужим словам, делаю сама. Редкое свойство в мире, где всех меряют чужим мнением. И опасное для него: такую не обманешь дешёвой полуправдой надолго. И ценное: такую, если она решит в твою пользу, не своротит потом никакая стая.

***

Вторую он встретил днём, и встреча вышла другой. Занятие было по основам, и вёл его сухой старик в потёртой мантии, которому, судя по голосу, надоело всё на свете лет двадцать назад.

Он говорил про ранги. Глеб слушал внимательнее всех в зале, потому что всё, что этот старик перечислял со скукой, было ему нужно. Пыль. Камень. Скала. Гора. Твердь.

– Ранг, господа, – это не то, сколько вы можете, – скрипел старик. – Ранг – это то, сколько у вас Зерна. А что вы им сделаете, зависит уже от вас и от вашей Печати.

– А если Печати нет? – спросил кто-то с задней скамьи, и по залу прошёл смешок, потому что все знали, к кому это.

– Тогда нет и одарённого, – сказал старик, не подымая головы.

– А если Зерно есть, а Печати нет? – спросил тот же голос.

– Такого не бывает.

Глеб отметил это. Второй раз за месяц он слышал одно и то же от разных людей, и оба раза это было неправдой.

– Калитин, – скрипнул вдруг старик, не глядя. – Вы, я вижу, записываете. Что вы записываете?

Зал повернулся.

– Ранги, – сказал Глеб.

– Зачем вам ранги? У вас Пыль. У вас она была три года назад и, полагаю, будет ещё три.

Смех прошёл по скамьям.

– Затем, что я хочу знать, чем меряют, – сказал Глеб.

– И что вам это даст?

– Пока не знаю. Но человек, который не знает, чем его меряют, никогда не поймёт, отчего вышел коротким.

Старик наконец поднял голову и посмотрел на него поверх очков. Смех на скамьях как-то сам собой стих.

– Записывайте, Калитин, – сказал он и вернулся к своему листу. – Хуже не будет.

Больше в тот день Глеба не задевали. После занятий он шёл через двор к дешёвому крылу. На узкой расчищенной дорожке ему навстречу шла компания.

Три или четыре девушки из богатых, в дорогих шубках, щебечущие. А впереди одна, которая приковывала взгляд. Не красотой даже, хотя была хороша – яркая, белокожая, с тёмными бровями вразлёт и капризным лицом. Приковывала тем, как она шла: будто весь двор и вся Академия созданы, чтобы перед ней расступаться.

И марево над её плечами было сильным. Сильнее Ольгиного. Глеб посторонился, уступая дорогу. Не из робости: не лезть на рожон было его правилом. Не вышло. Поравнявшись, она скользнула по нему взглядом, и взгляд этот, наткнувшись на починенный кафтан, налился ледяным брезгливым презрением.

– Фу, – сказала она громко и в нос, так, чтобы слышали все, и поморщилась, будто наступила в грязь. – Это ещё что? Откуда тут это?

Спутницы захихикали.

– Ах да. Это же тот нищий бездарь, которого вернули из жалости. Калитин. – Имя она выговорила с отвращением. – И он смеет ходить по той же дорожке, что и я?

– Дорожка широкая, – спокойно сказал Глеб. – Места хватит обоим.

Она осеклась.

– Ты со мной разговариваешь?

– С вами. Больше тут никого нет, кому было бы мерзко.

– Что?

– А мерзость или нет – это дело вкуса, госпожа. – Он не повышал голоса и не отводил глаз. – Кому-то мерзок нищий кафтан. А кому-то – человек, который пинает того, кто слабее, на потеху подружкам. У всякого своя мерзость.

Он чуть качнул головой и шагнул в сторону, освобождая ей всю дорожку.

1397
{"b":"982732","o":1}