Лабазников перестал жевать.
– Чего?
– Вы второй год спорите за складские ряды у реки. Тяжба стоит, потому что бумаги путаные и обе стороны жулили.
– Ты откуда про мои бумаги знаешь?
– Копии выпросил у вашего приказчика за пустяк, – спокойно сказал Глеб. – Две ночи с ними просидел.
Купец побагровел.
– Да я его…
– Не гоните его, Савелий Тихонович. Он мне их дал, потому что решил, что мальчишка балуется. Вы бы на его месте решили так же. – Глеб положил на стол лист. – Поглядите лучше сюда.
– Что там?
– Число на купчей вашего противника. И число, когда прежний владелец рядов помер.
Лабазников взял лист. Держал он его далеко от глаз, по-стариковски.
– Ну?
– Купчая подписана после смерти. Не вся, а на половину рядов – ту, что у воды. Стало быть, на эту половину права у него шаткие, и в суде их можно уронить, если поставить вопрос прямо.
Купец читал молча. Потом отложил лист и посмотрел на Глеба уже иначе.
– Стряпчего позову.
– Зовите.
Стряпчий пришёл, читал долго, шевелил губами, потом крякнул и сказал, что мальчишка прав и что он, стряпчий, этого не увидел, потому что смотрел в другое место. Лабазников отпустил его и повернулся к Глебу.
– Сколько хочешь?
– Денег не хочу.
– А чего хочешь?
– Поручительства в Академию. И небольшого содержания, в долг, под слово, с отдачей, когда род встанет на ноги.
Купец откинулся на спинку, и стул под ним застонал.
– Мне про тебя говорили, – сказал он. – Сирота, бездарь, последыш угасшего рода. А ты, выходит, в бумагах смыслишь лучше моего стряпчего, которому я двести рублей в год плачу. Где наловчился?
– Жизнь научила, Савелий Тихонович. У кого ничего нет, у того одна голова остаётся. Приходится точить.
Лабазников хохотнул.
– А ежели я тебя обману? Бумагу возьму, поручиться не пойду.
– Тогда я эту же щель отнесу вашему противнику, – сказал Глеб. – Он ей обрадуется больше вашего, потому что ему она нужнее.
Купец перестал смеяться и посмотрел на него долго.
– Ох, боярич, – сказал он наконец. – Далеко пойдёшь. Ежели раньше не прибьют.
И поручился. Дальше было прошение и неохотное согласие начальства: бездаря брали обратно скрепя сердце, лишь оттого, что бумаги были в порядке, а отказать боярину при поручителе значило выйти за правила. Его приняли с тем же презрением, с каким провожали. Восстановили его, как водится при поручительстве, на первый курс: трёх лет Пыли Академия за учёбу не засчитала.
***
Северная Академия не переменилась за тот месяц, что его в ней не было. Переменился он.
Глеб стоял перед чугунными воротами и смотрел на здание жёлтого камня – те же колонны, тот же заснеженный плац за оградой, тот же герб над входом: раскрытая ладонь, из которой бьют пять лучей по числу Стихий.
Месяц назад отсюда вышвырнули битого мальчишку с разбитым лицом. Нынче к этим воротам пришёл другой человек. Демьяна и прочих он оставил дома – беречь дом и то, что под ним.
В Академию ходят сами. Он толкнул калитку и вошёл. Его узнали сразу. По плацу и галереям пополз ядовитый шепоток.
– Гляди, Калитин.
– Бездарь.
– Так его же выгнали.
– Приполз обратно.
– На чьи гроши-то?
Месяц назад этот шепоток гнул его к земле и жёг стыдом. Нынче Глеб шёл сквозь него, как шёл сквозь Нижний город: точно, не ускоряя шага, не пряча глаз и не вызывая.
Шепоток стал для него фоном. Он знал, кто он, и знал, зачем пришёл. А что думает сытая мелюзга, которой не довелось хоронить родителей и обманывать Орден, его не трогало.
И эта глухота сбивала их сильнее, чем сбило бы огрызание. Бездарь должен сжиматься. А этот шёл, будто не слышал. На главной галерее ему заступили дорогу.
Их было трое, и впереди стоял тот, кого Глеб помнил лучше прочих. Аскольд. Высокий, ладный, с породистым надменным лицом и светлыми, тщательно уложенными волосами.
Первый ученик. Сын сильного рода, гордость Академии. Тот, кто месяц за месяцем ронял ему под ноги учебники и придумывал клички, от которых смеялся весь курс.
Над плечами у него дрожало марево – устойчивое, сильное, очерченное. Скала, прикинул Глеб. Может, и на подходе к следующему. Не чета щёголю Зунделевича.
– Гляньте-ка, – протянул Аскольд. – Пыль вернулась.
Приятели за его спиной заухмылялись.
– Я думал, тебя вымели насовсем, Калитин. А ты приполз. На какие гроши? Последние портки заложил?
– Нашёл поручителя.
– Дурака нашёл, ты хочешь сказать. – Аскольд шагнул ближе и оглядел его сверху вниз, с той сытой брезгливостью, с какой смотрят на грязь. – Зря вернулся, Пыль. Тут для тебя ничего не переменилось. Ты как был никем, так никем и остался.
– Допустим.
– И я тебе это буду напоминать каждый день, покуда ты снова не сбежишь. Только в этот раз навсегда.
Вокруг собрался кружок. Глеб видел их лица – жадные до чужого унижения, скучающие сытые мальчишки, которым нужен кто-то ниже, чтоб чувствовать себя выше.
Он смотрел на Аскольда и считал. Сорваться нельзя. Дар применить – тем более, об этом и речи нет. Драться кулаками со Скалой – проиграть до первого удара.
Прежний Глеб либо стерпел бы сжавшись, либо кинулся бы в безнадёжную драку. Оба пути вели к новому унижению. Оставалось то же, что всегда. Слово.
– Здравствуй, Аскольд, – сказал он ровно, без вызова и без страха.
Первый ученик на миг запнулся.
– Ты прав, я вернулся. Поручитель у меня настоящий, купец Лабазников, можешь справиться. Так что грошей моих не считай, не твоя забота.
– Ты мне ещё указывать будешь?
– Не буду. А насчёт напоминать мне каждый день, кто я. – Глеб чуть качнул головой. – Я месяц прожил вне этих стен, Аскольд. И повидал за месяц такое, рядом с чем твои напоминания – детский лепет.
– Да что ты мог повидать, нищета.
– Вот и напоминай, если тебе от этого легче. Мне всё равно. – Глеб выдержал паузу. – А человеку, которому всё равно, что ты делаешь, ты ничего не сделаешь. Подумай об этом на досуге.
И прошёл мимо. Спокойно, не ускоряясь, сквозь расступившийся кружок, который ждал слёз или драки, а получил непонятное.
– Эй! – опомнился Аскольд за его спиной, и в голосе прорезалась злость пополам с растерянностью. – Ты куда? Я с тобой не закончил, Пыль!
– А я закончил, – бросил Глеб через плечо, не останавливаясь.
Он знал: это не конец. Такие не прощают, когда жертва вдруг перестаёт быть жертвой. Будет травля, будут подножки, будет всё, что было, и хуже.
Но главное он сделал. Показал не себе – им, – что прежнего Глеба нет. А когда жертва перестаёт гнуться, охотник теряется. И в этой потерянности первая трещина.
***
Комната ему досталась в дальнем дешёвом крыле, где селили нищих и провинившихся. Он бросил мешок на жёсткую койку, сел и впервые за день выдохнул.
Он вернулся туда, где его травили. К врагу, который его добил. В осиное гнездо, где каждый второй сильнее рангом и каждый первый смотрит сверху вниз.
Только вернулся он не страдать. Он вернулся за тремя вещами и держал их в голове с ясностью операционного плана. Первое. Расти в Силе. Тут, в учении и в стычках, Зерно росло быстрее, чем в тихом доме, а оно уже было на грани: Пыль -станет Камнем. Второе. Искать ходы к Острожскому.
Академия – это дети высших родов, нити в столицу и ко двору. Среди этой сытой мелюзги могли найтись и люди канцлера, и его враги. Третье. Аскольд. Его Глеб держал отдельно из чистого расчёта: пока первый ученик травит его, тот уязвим и на виду.
А если списанного бездаря поднять так, чтобы весь курс подавился презрением, – это разом и защита, и имя, и Сила, добытая в честной стычке. Он разобрал нехитрый скарб. Сперва осмотреться. Понять, кто тут кто. Найти, где тонко.
***
В библиотеку он пришёл до рассвета, едва её отперли. Привычка просыпаться затемно осталась с ним и в новом теле, а раз не спалось, тихий час стоило употребить с пользой, покуда сытая мелюзга дрыхнет по тёплым комнатам.