Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Лабазников перестал жевать.

– Чего?

– Вы второй год спорите за складские ряды у реки. Тяжба стоит, потому что бумаги путаные и обе стороны жулили.

– Ты откуда про мои бумаги знаешь?

– Копии выпросил у вашего приказчика за пустяк, – спокойно сказал Глеб. – Две ночи с ними просидел.

Купец побагровел.

– Да я его…

– Не гоните его, Савелий Тихонович. Он мне их дал, потому что решил, что мальчишка балуется. Вы бы на его месте решили так же. – Глеб положил на стол лист. – Поглядите лучше сюда.

– Что там?

– Число на купчей вашего противника. И число, когда прежний владелец рядов помер.

Лабазников взял лист. Держал он его далеко от глаз, по-стариковски.

– Ну?

– Купчая подписана после смерти. Не вся, а на половину рядов – ту, что у воды. Стало быть, на эту половину права у него шаткие, и в суде их можно уронить, если поставить вопрос прямо.

Купец читал молча. Потом отложил лист и посмотрел на Глеба уже иначе.

– Стряпчего позову.

– Зовите.

Стряпчий пришёл, читал долго, шевелил губами, потом крякнул и сказал, что мальчишка прав и что он, стряпчий, этого не увидел, потому что смотрел в другое место. Лабазников отпустил его и повернулся к Глебу.

– Сколько хочешь?

– Денег не хочу.

– А чего хочешь?

– Поручительства в Академию. И небольшого содержания, в долг, под слово, с отдачей, когда род встанет на ноги.

Купец откинулся на спинку, и стул под ним застонал.

– Мне про тебя говорили, – сказал он. – Сирота, бездарь, последыш угасшего рода. А ты, выходит, в бумагах смыслишь лучше моего стряпчего, которому я двести рублей в год плачу. Где наловчился?

– Жизнь научила, Савелий Тихонович. У кого ничего нет, у того одна голова остаётся. Приходится точить.

Лабазников хохотнул.

– А ежели я тебя обману? Бумагу возьму, поручиться не пойду.

– Тогда я эту же щель отнесу вашему противнику, – сказал Глеб. – Он ей обрадуется больше вашего, потому что ему она нужнее.

Купец перестал смеяться и посмотрел на него долго.

– Ох, боярич, – сказал он наконец. – Далеко пойдёшь. Ежели раньше не прибьют.

И поручился. Дальше было прошение и неохотное согласие начальства: бездаря брали обратно скрепя сердце, лишь оттого, что бумаги были в порядке, а отказать боярину при поручителе значило выйти за правила. Его приняли с тем же презрением, с каким провожали. Восстановили его, как водится при поручительстве, на первый курс: трёх лет Пыли Академия за учёбу не засчитала.

***

Северная Академия не переменилась за тот месяц, что его в ней не было. Переменился он.

Глеб стоял перед чугунными воротами и смотрел на здание жёлтого камня – те же колонны, тот же заснеженный плац за оградой, тот же герб над входом: раскрытая ладонь, из которой бьют пять лучей по числу Стихий.

Месяц назад отсюда вышвырнули битого мальчишку с разбитым лицом. Нынче к этим воротам пришёл другой человек. Демьяна и прочих он оставил дома – беречь дом и то, что под ним.

В Академию ходят сами. Он толкнул калитку и вошёл. Его узнали сразу. По плацу и галереям пополз ядовитый шепоток.

– Гляди, Калитин.

– Бездарь.

– Так его же выгнали.

– Приполз обратно.

– На чьи гроши-то?

Месяц назад этот шепоток гнул его к земле и жёг стыдом. Нынче Глеб шёл сквозь него, как шёл сквозь Нижний город: точно, не ускоряя шага, не пряча глаз и не вызывая.

Шепоток стал для него фоном. Он знал, кто он, и знал, зачем пришёл. А что думает сытая мелюзга, которой не довелось хоронить родителей и обманывать Орден, его не трогало.

И эта глухота сбивала их сильнее, чем сбило бы огрызание. Бездарь должен сжиматься. А этот шёл, будто не слышал. На главной галерее ему заступили дорогу.

Их было трое, и впереди стоял тот, кого Глеб помнил лучше прочих. Аскольд. Высокий, ладный, с породистым надменным лицом и светлыми, тщательно уложенными волосами.

Первый ученик. Сын сильного рода, гордость Академии. Тот, кто месяц за месяцем ронял ему под ноги учебники и придумывал клички, от которых смеялся весь курс.

Над плечами у него дрожало марево – устойчивое, сильное, очерченное. Скала, прикинул Глеб. Может, и на подходе к следующему. Не чета щёголю Зунделевича.

– Гляньте-ка, – протянул Аскольд. – Пыль вернулась.

Приятели за его спиной заухмылялись.

– Я думал, тебя вымели насовсем, Калитин. А ты приполз. На какие гроши? Последние портки заложил?

– Нашёл поручителя.

– Дурака нашёл, ты хочешь сказать. – Аскольд шагнул ближе и оглядел его сверху вниз, с той сытой брезгливостью, с какой смотрят на грязь. – Зря вернулся, Пыль. Тут для тебя ничего не переменилось. Ты как был никем, так никем и остался.

– Допустим.

– И я тебе это буду напоминать каждый день, покуда ты снова не сбежишь. Только в этот раз навсегда.

Вокруг собрался кружок. Глеб видел их лица – жадные до чужого унижения, скучающие сытые мальчишки, которым нужен кто-то ниже, чтоб чувствовать себя выше.

Он смотрел на Аскольда и считал. Сорваться нельзя. Дар применить – тем более, об этом и речи нет. Драться кулаками со Скалой – проиграть до первого удара.

Прежний Глеб либо стерпел бы сжавшись, либо кинулся бы в безнадёжную драку. Оба пути вели к новому унижению. Оставалось то же, что всегда. Слово.

– Здравствуй, Аскольд, – сказал он ровно, без вызова и без страха.

Первый ученик на миг запнулся.

– Ты прав, я вернулся. Поручитель у меня настоящий, купец Лабазников, можешь справиться. Так что грошей моих не считай, не твоя забота.

– Ты мне ещё указывать будешь?

– Не буду. А насчёт напоминать мне каждый день, кто я. – Глеб чуть качнул головой. – Я месяц прожил вне этих стен, Аскольд. И повидал за месяц такое, рядом с чем твои напоминания – детский лепет.

– Да что ты мог повидать, нищета.

– Вот и напоминай, если тебе от этого легче. Мне всё равно. – Глеб выдержал паузу. – А человеку, которому всё равно, что ты делаешь, ты ничего не сделаешь. Подумай об этом на досуге.

И прошёл мимо. Спокойно, не ускоряясь, сквозь расступившийся кружок, который ждал слёз или драки, а получил непонятное.

– Эй! – опомнился Аскольд за его спиной, и в голосе прорезалась злость пополам с растерянностью. – Ты куда? Я с тобой не закончил, Пыль!

– А я закончил, – бросил Глеб через плечо, не останавливаясь.

Он знал: это не конец. Такие не прощают, когда жертва вдруг перестаёт быть жертвой. Будет травля, будут подножки, будет всё, что было, и хуже.

Но главное он сделал. Показал не себе – им, – что прежнего Глеба нет. А когда жертва перестаёт гнуться, охотник теряется. И в этой потерянности первая трещина.

***

Комната ему досталась в дальнем дешёвом крыле, где селили нищих и провинившихся. Он бросил мешок на жёсткую койку, сел и впервые за день выдохнул.

Он вернулся туда, где его травили. К врагу, который его добил. В осиное гнездо, где каждый второй сильнее рангом и каждый первый смотрит сверху вниз.

Только вернулся он не страдать. Он вернулся за тремя вещами и держал их в голове с ясностью операционного плана. Первое. Расти в Силе. Тут, в учении и в стычках, Зерно росло быстрее, чем в тихом доме, а оно уже было на грани: Пыль -станет Камнем. Второе. Искать ходы к Острожскому.

Академия – это дети высших родов, нити в столицу и ко двору. Среди этой сытой мелюзги могли найтись и люди канцлера, и его враги. Третье. Аскольд. Его Глеб держал отдельно из чистого расчёта: пока первый ученик травит его, тот уязвим и на виду.

А если списанного бездаря поднять так, чтобы весь курс подавился презрением, – это разом и защита, и имя, и Сила, добытая в честной стычке. Он разобрал нехитрый скарб. Сперва осмотреться. Понять, кто тут кто. Найти, где тонко.

***

В библиотеку он пришёл до рассвета, едва её отперли. Привычка просыпаться затемно осталась с ним и в новом теле, а раз не спалось, тихий час стоило употребить с пользой, покуда сытая мелюзга дрыхнет по тёплым комнатам.

1396
{"b":"982732","o":1}