– И как же убить слух, ваше сиятельство? – спросил Жильцов.
– Силой, Аникей. Показной, наглой, чтоб издалека видели. – Острожский говорил деловито, по пунктам. – Надо, чтоб столица увидела: старый волк жив и ещё кусается. На днях у Долгоруких бал, съедется весь свет, и Северцевы будут, и все, кто шепчется по углам. Я поеду. Сам. И не отсижусь в углу, рано не уеду, как повадился. Простою весь вечер, буду весел, твёрд, остёр, как двадцать лет назад. Пусть смотрят. Пусть Северцев, который через лекаря выспрашивал, не сдаю ли я, увидит меня в силе и подавится своим любопытством. Один такой вечер стоит десяти доносов.
– Мудро, ваше сиятельство, – сказал Жильцов. – Я пущу слух наперёд: что канцлер давно так не был весел и крепок, как нынче собирается на бал. Пусть ждут волка в силе. Половину дела сделает молва до вашего приезда, другую – вы сами на людях.
– Вот за это я тебя и держу, Аникей. – Острожский чуть усмехнулся, и в усмешке мелькнула старая хищная сметка. – Ты слух понимаешь. Слух – оружие тонкое и обоюдоострое: им и убивают, и лечат. Северцев пустил по углам, что я сдаю. Я пущу поверх, что я крепок, да ещё и подтвержу собой при всём свете. А чей слух громче и кто его подтвердил собой – тот и прав. Правды тут нет, Аникей. Есть только кто громче.
Острожский снова помолчал. – Только вечер этот мне дорого обойдётся. Простоять на ногах весь бал, в духоте, при свечах, при шуме, играя бодрость, – это для меня теперь не пустяк. И вот тут, лекарь, мне нужен ты.
Он повернулся к Глебу, и Глеб внутренне подобрался, потому что почувствовал: сейчас будет то, к чему канцлер кругами вёл уже не первый раз.
– Мой домашний лекарь стар и пуглив, – сказал Острожский. – Он трясётся надо мной, охает, поит дрянью и норовит уложить в постель при всяком чихе. Мне не нянька нужна. Мне нужен тот, кто поставит меня на ноги на один важный вечер и не будет квохтать. Кто даст что нужно, чтоб я простоял бал твёрдо, и смолчит про то, что мне это далось. Ты молчать умеешь, я проверил. И руки у тебя верные. – Он смотрел на Глеба в упор, и под тёплым взглядом шло привычное прощупывание. – Будешь при мне на этот вечер. Тихо. Дам тебе посмотреть, чем я перед балом подкреплюсь, чтоб не оплошать. По-свойски. Никому ни слова, что лекарь готовил канцлера к выезду, будто немощного. Понял?
Пришло то, чего Глеб ждал и боялся разом.
Он подпускает меня к своему телу. Бочком, под предлогом подкрепить перед балом, не признавая хвори даже сейчас. Но подпускает. Я буду готовить его к выезду, а значит, увижу его грудь, пульс, слабость вблизи, в руках. Он сам отдаёт мне то, что прячет от всех. Зверь, измученный страхом, что слух о слабости его погубит, тянется к единственному, кто, как ему кажется, и поможет, и смолчит. Он не знает, что отдаёт свою жизнь в руки сыну того, кого сам положил. Дверь, к которой я шёл, открылась. И за ней – не победа. За ней выбор, которого я пока боюсь: что я сделаю, когда его сердце будет биться у меня под пальцами.
Глеб опустил глаза, играя робкую благодарность, под которой колотилось совсем другое.
– Сделаю, ваше сиятельство, – сказал он тихо. – Поставлю на вечер, как просите. И смолчу. Только... – он чуть замялся, нащупывая тон осторожного слуги, боящегося не угодить, – только вы уж не серчайте, коли спрошу про самочувствие лишнее. Чтоб подкрепить верно, мне знать надо, что где у вас тянет, где тяжело. Без этого от меня будет одна нянька с дрянью.
Острожский посмотрел на него долго – тем взглядом, которым читал в первый день, всесторонним, безжалостным. И Глеб держал свою личину, робкую и пустую, и молил всем нутром, чтоб канцлер увидел в просьбе одну лекарскую дотошность и не заметил охотника, подбирающегося к самому горлу.
– Спросишь, – сказал наконец Острожский. – Перед балом спросишь, что нужно. Отвечу, что сочту нужным. – И добавил, тише, с тем особым нажимом, под которым пряталась угроза, привычная ему, как дыхание: – А что узнаешь про меня, лекарь, то умрёт в тебе. Я ясно говорю? Не на бумаге умрёт, не в чужом ухе. В тебе. Ты теперь хранилище моих тайн, а хранилища, которые начинают течь, я меняю. Без сожаления.
– Понял, ваше сиятельство, – сказал Глеб, и поклонился ниже обычного. – Что в меня войдёт, того из меня не выйдет. Я говорил уже. Лекарь – он что могила.
– Вот и держись могилой. – Острожский отвернулся к окну, разговор был кончен. – Ступай. Аникей скажет, когда бал и когда тебе быть. И отдохни, лекарь. Ты мне на том балу нужен со свежей головой.
Глеб вышел из светлого кабинета, прошёл гулкими коридорами, мимо вышколенных слуг, во двор – и только там, на холодном осеннем воздухе, остановился и перевёл дух.
Дверь, к которой он шёл всю дорогу от севера, открылась сама. Канцлер своей рукой, своим страхом перед слухом, своей гордыней, что не пускала его к собственному лекарю, – подвёл Глеба к своему сердцу. Через несколько дней он, Глеб, будет держать пальцы на пульсе человека, который убил его отца и доедает его землю. Будет знать про эту жизнь всё – где тонко, что подтолкнуть, что придержать. Будет держать пальцы на этом пульсе и сможет однажды отпустить эту жизнь. Никто никогда не узнает, лекарь ли недоглядел или сердце встало само.
И впервые за весь свой выверенный, терпеливый путь Глеб не знал, чего хочет сам.
«Я думал, мне нужна его смерть. Я ехал за ней. А теперь, когда она будет у меня под пальцами, – я не знаю. Не потому что простил. Простить нельзя. А потому что одно дело – желать смерти врага издали, и совсем другое – стать его смертью своими руками, теми самыми, которыми спасаю. Я хирург. Я двадцать лет, две жизни, учился не давать умирать. И теперь должен решить, смогу ли дать. Или, хуже того, – спасти».
Он не решил. Он отодвинул это глубже обычного – туда, где было самое тяжёлое.
В крыле его ждал Демьян – сидел на лавке, уже без помощи стены, и по лицу Глеба прочёл, что доклад вышел не из простых.
– Ну как, барин? Стравили зверей?
– Стравил. – Глеб опустился рядом, и усталость двух дней навалилась разом. – Да только зверь оказался хитрее, чем я думал. Он меня к себе приблизил. Лечить велел. Себя.
Демьян нахмурился, поняв– замер.
– Вас? Канцлера? Это ж... – Он осёкся, и в простых солдатских глазах медленно проступило то, до чего он дошёл своим путём, без подсказки. – Это ж он вам себя в руки отдаёт, барин. Самого себя, всего, со всеми потрохами. А вы из всех, кто на свете есть, тот, у кого на него счёт-то самый большой. Он убийце отца вашего велит себя лечить и не знает, что велит.
– Не знает, – тихо подтвердил Глеб.
Демьян долго смотрел на него, и не было в его лице ни совета, ни осуждения – одно тяжёлое солдатское знание, что бывают на войне минуты, которые человек решает сам, один, и никто за него не решит и решить не вправе.
– Тяжкое дело вам выпало, барин, – проговорил он наконец. – Не приведи господи такое решать. – И добавил, помолчав, грубовато, как умел только он: – Вы вот что. Как ни решите – по мне, так и будет верно, я за вами хоть в огонь пойду, хоть из огня вынесу. Только об одном прошу. Решайте так, чтоб вам с этим потом жить. Не мне, не канцлеру, не мёртвым вашим – вам. Самому. С чем останетесь после, с тем и жить до могилы. Вот про это думайте..
Глеб ничего не ответил. Отвечать было нечего: старый солдат, сам того не ведая, ткнул корявым пальцем в самую сердцевину. Дело было не в том, сумеет ли он убить врага или достанет духу спасти. Дело было в том, с чем он, Глеб, останется наедине, когда чужое сердце под его пальцами либо вернётся к устойчивому ходу, либо встанет.
Он сидел рядом с Демьяном в тёплом чужом крыле, в самой утробе вражьего дома, и за окном вставал короткий осенний день, в конце которого ждал бал, чужой блеск, чужой свет – и человек, чьё сердце через несколько дней забьётся у Глеба в руках, спокойный, уверенный, не знающий ничего о том, кому отдаёт себя на излечение.
А под рёбрами у Глеба, тихо, по-хозяйски, ворочался чужой жилец – и ему, чужому, чующему близкую большую смерть, было хорошо.