Шрам проводил его глазами. Глеб не видел этого затылком, но знал: проводил. И знал ещё, что шрам его тоже узнал – такие не забывают лиц, это их ремесло. Значит, теперь оба знали, что знают, и оба молчали. Так встречаются в чужом доме два человека, которым нельзя ни поздороваться, ни убить, – расходятся, унося каждый своё, до другого раза.
«Он здесь свой. Доверенный. А раз доверенный – доложит князю, что канцлеров лекарь, которого им одолжили, – этот мальчишка, что вытащил из его рук беглую добычу и спутал ему работу с казначеем. Значит, в этом доме меня теперь читают вдвойне. Спокойно. Я пришёл лечить княгиню. Я лекарь. Только лекарь. Остальное – потом».
Княгиню Наталью Дмитриевну Глеб нашёл в светлых покоях, не в полумраке, как Хвощова, – тут хворь не пряталась от света, тут вокруг хвори хлопотали.
Молодая, лет двадцати пяти, бледная, осунувшаяся, она полулежала в подушках, и вокруг толклись две девки и старуха-мамка, и пахло нюхательной солью, розовой водой и тем суетливым страхом, какой стоит в доме, где боятся за любимую и не знают, чем помочь. На столике рядом Глеб с порога углядел лекарские следы прежних трудов: банки для кровопускания, пиявочница, склянки с тем, что цеховые дают от всего разом и оттого ни от чего.
– Лекарь от его сиятельства канцлера, – объявила мамка, и в голосе её была надежда пополам с ревностью: чужой, мол, пришёл, а ну как и впрямь поможет, где наши не сумели.
Глеб поклонился княгине, сел поодаль, как и положено постороннему мужчине у постели знатной женщины, и первым делом стал смотреть и спрашивать. Это он умел – разговорить больного так, чтоб тело само рассказало то, чего стесняется язык.
– Не бойтесь меня, ваша светлость, – сказал он мягко. – Я не пиявок ставить пришёл, их у вас и без меня вон сколько. Я сперва послушаю. Расскажите, как занемогли. С чего началось, давно ли, что чувствуете поутру, что к вечеру.
И княгиня, сперва робко, потом охотнее – потому что её впервые выслушивали; прежние лекари молча пускали кровь, – рассказала. И из рассказа, из бледности, из того, как её мутило по утрам и тянуло на солёное, как кружилась голова и наливалась тяжестью грудь, как уже другой месяц не приходило женское, – из всего этого у Глеба сложилась картина, и картина эта была не та, какой боялся весь дом.
Он попросил дозволения тронуть запястье, посчитал пульс. Попросил мамку – не сам, при знатной даме чужому мужчине нельзя, – тихо ощупать, не отвердел ли, не поднялся ли низ живота, и по лицу старухи, по тому, как та охнула и прикрыла рот, понял, что и мамка наконец сообразила то, что должна была сообразить первой, да за страхом проглядела.
«Не больна она. Совсем не больна. Она в тягости. Первые недели, оттого и мутит, и кружит, и женское встало. А цеховые дурни лечили её от живота да от нервов, кровь пускали – у беременной кровь пускали, идиоты, едва дитя не сгубили вместе с матерью. Вот тебе и хворь, от которой князь поседел. Не хворь. Наследник».
Он выпрямился, и в покоях все смотрели на него – мамка с замершей надеждой, девки, сама княгиня, испуганная и ждущая приговора. И Глеб понял, что держит сейчас в руках судьбу этого дома: рождение наследника у рода на восходе – это не семейная радость, это большая политика, это ещё одна гиря на весы Северцева против слабеющего канцлера. И всё это он, Глеб, должен будет увезти Жильцову.
Но сперва он был лекарь.
– Ваша светлость, – сказал он, и впервые за весь день дал голосу потеплеть. – Хворь ваша сама пройдёт к весне. И пройдёт самым добрым на свете манером. Вы не больны. Вы в тягости. Под сердцем у вас дитя, потому и мутит, и кружит, и сил нет. Месяца два, не больше.
Тишина в покоях лопнула разом. Мамка заголосила – радостно, крестясь; девки запищали; а сама княгиня, молодая, бледная, прижала ладони к лицу, и сквозь пальцы у неё потекло, и плечи затряслись, и Глеб увидел не княгиню, не гирю на весах большой политики – испуганную молодую женщину, которой полгода твердили, что она тает неведомой хворью, а оказалось, что она носит жизнь.
– Только велите вы своим лекарям, – добавил он жёстче, чтоб расслышали сквозь радость, – пиявки и кровопускание забыть. Беременной кровь пускать нельзя, это не лечение, это убийство тихой сапой. Покой, еда добрая, на солёное тянет – давайте солёного, тело знает, что просит. Свежий воздух. Никаких банок. И всё у вас будет хорошо.
Князь Аркадий Северцев ворвался в покои прежде, чем Глеб договорил, – ему уже донесли, и он влетел, забыв всякую княжескую степенность, большой, моложавый, с лицом человека, привыкшего, чтоб мир под него прогибался, а тут вдруг получившего то, чего ни купить, ни приказать нельзя.
– Правда? – Он схватил Глеба за плечи, развернул к себе, и в глазах его, цепких, властных, стояли слёзы, которых он не стыдился. – Правда дитя? Не хворь? Ты верно говоришь, лекарь?
– Верно, ваше сиятельство, – сказал Глеб спокойно. – Тело не врёт. Поздравляю. Будет наследник.
В этот-то миг чистой человеческой радости Глеб и разглядел князя Северцева по-настоящему, своим хирургическим, въедливым глазом, – разглядел потому, что в радости человек открыт, как ни в чём другом, и тело его говорит без утайки. И то, что Глеб увидел, было для канцлера дурной вестью.
«Здоров. Крепок до неприличия. Сердце бьёт сильно, без сбоев, кровь играет, рука как клещи. Лет пятьдесят пять, самый расцвет, ни одышки, ни той серости, ни той бережёной груди, что у старого волка. Этот не сдаёт. Этот только входит в силу. И вот теперь у него ещё и наследник под сердцем жены, опора, будущее, то, ради чего такие, как он, и затевают долгую игру. Острожский стар и болен и прячет это. Северцев молод, здоров и плодовит и этого не прячет. Если двор и впрямь ставит на то, кто кого пересидит, – двор не дурак. Время работает на князя».
Северцев, отпустив Глеба, обернулся к жене, к мамке, раздавал распоряжения – радостный, щедрый, и весь дом в минуту переменился, будто из него выпустили полгода копившийся страх. А потом князь снова повернулся к Глебу, и радость в его лице никуда не делась, но к ней примешалось другое – цепкое, оценивающее, это, чем большие люди мерят всякого, кто оказался полезен.
– Ты вернул мне жену и дал наследника, лекарь, – сказал он, и голос его был тёпел, но за теплом Глеб уже научился слышать второе дно, у канцлера выучился. – За такое не благодарят золотом, хоть золото я тебе и пришлю. За такое помнят. Как тебя звать?
– Глеб, ваше сиятельство. Глеб Калитин.
– Калитин. – Северцев чуть прищурился, припоминая, и припомнил, и усмехнулся. – Северный. Бездарь, что турнир взял. Наслышан. И теперь, стало быть, у канцлера под крылом. – Он покачал головой, и в усмешке мелькнуло что-то хищное, родственное той усмешке, какую Глеб видел у Острожского. – Высоко взлетел из грязи, мальчик. Канцлер таких любит. Подбирает, что другие бросили, и лепит из них своё. – Он помолчал, разглядывая Глеба заново. – А скажи-ка ты мне, раз уж ты лекарь от бога и тело читаешь, как книгу. Его сиятельство канцлер... как он? По здоровью? Стар ведь, годы немалые. Мы все за него молимся, бережём, не дай бог что. Ты при нём близко – не хворает ли? Не сдаёт ли?
И всё в покоях будто на миг притихло. Похоже, ради этого и затевалась вся любезность с одолженным лекарем. Не княгиню вылечить. Выведать через канцлерова же лекаря то, что весь двор только чует, а знать наверняка не может: правда ли старый волк сдаёт, насколько и сколько ему осталось.
Он удит. Прямо, нагло, под радость про наследника, когда я размяк бы на его месте. Он удит самую дорогую рыбу в этом городе – правду о сердце канцлера. Правду о сердце канцлера, которую знаю только я. Скажи я сейчас да, ваше сиятельство, сердце у него никуда, грудная жаба, год-другой от силы – и Северцев озолотит меня, и приблизит, и начнёт точить волка увереннее, зная срок. А я стану предателем канцлера и его убийцей чужими руками. Скажи я здоров как бык – Северцев не поверит, он не дурак, и затаит, что лекарь врёт, покрывает хозяина. Нужно третье. Правда, которой нет.