Он потёр ладонь о ладонь.
– Я и засов-то смазал, – сказал он. – Своей рукой, с вечера, салом, чтоб не заскрипел. Про это никто не спрашивал, я сам придумал.
Глеб сидел на срубе.
Под рёбрами у него было тихо, и в этой тишине он с ясностью, которую сам же ненавидел, отметил, что засов на его воротах ходит туго и что он велит его смазывать в апреле и в июле, и что сам он в июне слушал этот скрежет каждый вечер.
– Дальше, – сказал он.
– Дальше девку не привели, – сказал Степан. – Ни к утру, ни через неделю. Я к тем людям пошёл в город сам, на третий день, потому что тут уже был крик, погорелое и наехали чужие, и меня никто не держал.
– Нашёл?
– Нашёл, – сказал Степан. – Тот же, в городском. Он мне не соврал, барин, вот что я вам скажу. Он мне сказал: девка твоя жива, а домой мы её не отдадим, потому что тогда ты человек свободный. Ты будешь у нас на жалованье, и покуда ты на жалованье, ты про неё будешь знать. Придёшь в свой срок – скажем, жива ли.
Глеб не двинулся.
– И ты приходишь.
– Прихожу, – сказал Степан. – Трижды в год, тринадцать лет. Тридцать девять раз. Мне отдают восемь рублей, и я подписываю, что получил, и после этого я спрашиваю одно слово, и мне отвечают.
– Что отвечают?
– «Жива», – сказал Степан.
И вот тут Глеб увидел то единственное, что можно было в нём прочесть.
Жила на шее у Степана дёрнулась и пошла быстро, и на скулах у него выступило то, что не выступало ни на «отпер», ни на «знал», и он на секунду закрыл глаза.
Глеб глядел на эту жилу и считал.
Сто с лишним. На одном слове.
– Ты ей веришь? – сказал он.
– Я не верю, барин, – сказал Степан. – Я хожу.
***
Таисья отошла за телегу, и оттуда было слышно, как она дышит.
Глеб сидел на срубе и молчал долго, и смотритель на крыльце два раза начинал что-то говорить и оба раза не начал.
– Степан, – сказал наконец Глеб.
– Слушаю.
– Ты знаешь, что я тебя два года искал?
– Знаю, – сказал Степан. – Мне сказали в позапрошлом году, в срок, когда я за деньгами пришёл. Сказали: боярич твой прежний тебя ищет. Я спросил, надо ли мне бежать. Мне сказали: не надо, живи, как жил.
– Отчего не надо?
– Я не спрашивал, – сказал Степан. – Мне не по чину.
Глеб посидел ещё.
Он ждал в себе того, что должно было прийти, и ждал честно, не подгоняя: он вспомнил, как выглядит его двор с гребня, и вспомнил створы ворот, которые не меняли, и полосу, приклёпанную внизу, и как этот засов идёт туго и скрежещет.
Он представил себе руку, которая смазывает его салом с вечера, чтоб не скрипнул.
И ничего не пришло.
– Барчук, – сказала Таисья из-за телеги.
– Что.
– Ты его убьёшь?
– Нет, – сказал Глеб.
– Отчего?
Глеб поглядел на свои руки.
– Оттого, что незачем, – сказал он. – Он живой конец нитки, он на ведомости, он ходит трижды в год и подписывает, и он один может при людях сказать, что ему платили из вкладного счёта. Мёртвый он не стоит ничего.
Таисья вышла из-за телеги.
У неё было мокрое лицо, и она его не вытирала.
– Ты сейчас сказал про ведомость, – проговорила она.
– Сказал.
– А про Дуньку ты не сказал ничего.
Глеб помолчал.
– Не сказал, – проговорил он.
Он поднялся с колодезного сруба, подошёл к Степану и остановился перед ним, и Степан тоже встал.
– Дай руку, – сказал Глеб.
Степан подал.
Глеб взял её и повернул ладонью вверх.
Ладонь была кучерская: две мозоли поперёк от вожжей, ногти сбиты, большой палец в старом рубце, и жила под кожей толстая, ходкая, а сама рука горячая, потому что июль.
Он держал её и слушал, как под пальцами идёт кровь, и рука была здоровая, и человек был здоровый, и жить ему оставалось лет десять.
– Барин, – сказал Степан. – Вы что делаете?
– Смотрю тебя, – сказал Глеб.
– На что?
– Не знаю, – сказал Глеб.
Он отпустил руку и вытер свою о полу.
– Слушай, – сказал он. – Я тебе не судья и не мститель, и я нынче понял про себя одну вещь, и я тебе её скажу, потому что кроме тебя её тут некому сказать. Я стоял и глядел на человека, который смазал засов салом в ту ночь, и во мне ничего не поднялось. Ни злобы, ни жалости. Я всё время считал, чего ты стоишь как свидетель.
Степан выслушал.
– Это, барин, худо, – сказал он.
– Худо, – согласился Глеб.
– Вам бы меня ударить, – сказал Степан. – Оно бы вам легче стало.
– Не стало бы, – сказал Глеб. – Я знаю, я лекарь. Ударить – это когда есть чем.
***
Решать он не стал.
Он отошёл к телегам, сел на оглоблю и стал глядеть в пыль, а Таисью поставил перед собой.
– Рыжая.
– Что?
– Решай, – сказал Глеб.
Таисья вытаращилась.
– Ты чего?
– Решай, – сказал Глеб. – Что с ним делать. Я нынче в этом деле не годен: я тут считаю, а считать тут мало. Ты его видела, ты его слышала, и ты его ненавидела за меня два года, а нынче стоишь и плачешь. Ты решай, я сделаю.
– Барин, ты так не можешь.
– Могу, – сказал Глеб. – Аглая мне велела взять с собой того, кто заплачет вслух. Ты заплакала. Стало быть, у меня нынче ты вместо разума.
Таисья постояла.
Она вытерла лицо кулаком, оглянулась на Степана, который так и стоял у своей оглобли, и снова на Глеба.
– Ладно, – сказала она. – Тогда слушай, и после не переделывай.
– Слушаю.
– Мы его повезём с нами, – сказала Таисья. – На двор. Не в клеть и не в колодки, а на двор, к лошадям, потому что он кучер, а у нас с июня некому чистить, я сама чищу, а я не умею.
– Дальше.
– И в первый же час ты соберёшь всех и скажешь при всех, кто он и что он сделал, – сказала Таисья. – Всем. Марфе, Захару, Устинье, мужикам. Чтоб на дворе не было ни одного человека, который живёт рядом с ним и не знает.
– И Стужину, – сказал Глеб.
– И Стужину, – сказала Таисья, и голос у неё сорвался, и она его выправила. – Стужину первому. Барин, я не дура, я понимаю, чего я говорю. А по-другому нельзя: коли мы его спрячем и станем беречь, у нас тайна будет своя, домашняя, и она нам двор сгноит быстрее ихней бумаги.
Глеб сидел на оглобле.
– Хорошо, – сказал он.
– И третье, – сказала Таисья. – Он в свой срок пойдёт за деньгами, как ходил. И спросит своё слово. И ты его не держи, слышишь? Пусть идёт и спрашивает.
– Отчего?
– Оттого, что покуда он ходит, кто-то там отвечает «жива», – сказала Таисья. – А значит, кто-то там про неё помнит. – Она поглядела на него. – Барин, я в Нижнем городе выросла. Я тебе так скажу: девок так не держат четырнадцать лет ни за что. Или её нет и они врут, или она где-то есть и стоит им дороже восьми рублей.
Глеб медленно поднял голову.
– Это я не посчитал, – сказал он.
– Ты много чего не посчитал, – сказала Таисья. – Ты у нас нынче считаешь мельче, Ольга Никитична говорила. Я слышала через стену.
Глеб встал с оглобли.
Он подошёл к смотрителю, который всё это время стоял на крыльце и старательно смотрел в сторону.
– Слушай, – сказал он. – Я твоего Мокеева забираю к себе на службу, с нынешнего числа. Он вольный, ему можно. За прогон и за беспокойство я тебе плачу три рубля, и ты мне впишешь в книгу, что ямщик Мокеев уволился сам по своей воле и что барин Калитин при этом дал тебе три рубля. Слово в слово так и впиши, и меня подпиши, и себя.
– Ваша милость, да вы... это ж лишнее...
– Это не лишнее, – сказал Глеб. – Это затем, чтоб через месяц, когда к тебе приедут спрашивать, у тебя была бумага и ты не выдумывал.
Смотритель ушёл за книгой.
Степан стоял всё там же, у оглобли, с хомутом под ногами.
– Барин.
– Что?
– Мне вещи взять?
– Возьми.
Он пошёл в конюшню и вернулся быстро: узел, тулуп, шапка не по сезону и жестянка с чем-то, что брякало.
Он подошёл к первой телеге, поглядел на Кузьму, потом на его пустой рукав, потом на вожжи в его единственной руке.