Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он потёр ладонь о ладонь.

– Я и засов-то смазал, – сказал он. – Своей рукой, с вечера, салом, чтоб не заскрипел. Про это никто не спрашивал, я сам придумал.

Глеб сидел на срубе.

Под рёбрами у него было тихо, и в этой тишине он с ясностью, которую сам же ненавидел, отметил, что засов на его воротах ходит туго и что он велит его смазывать в апреле и в июле, и что сам он в июне слушал этот скрежет каждый вечер.

– Дальше, – сказал он.

– Дальше девку не привели, – сказал Степан. – Ни к утру, ни через неделю. Я к тем людям пошёл в город сам, на третий день, потому что тут уже был крик, погорелое и наехали чужие, и меня никто не держал.

– Нашёл?

– Нашёл, – сказал Степан. – Тот же, в городском. Он мне не соврал, барин, вот что я вам скажу. Он мне сказал: девка твоя жива, а домой мы её не отдадим, потому что тогда ты человек свободный. Ты будешь у нас на жалованье, и покуда ты на жалованье, ты про неё будешь знать. Придёшь в свой срок – скажем, жива ли.

Глеб не двинулся.

– И ты приходишь.

– Прихожу, – сказал Степан. – Трижды в год, тринадцать лет. Тридцать девять раз. Мне отдают восемь рублей, и я подписываю, что получил, и после этого я спрашиваю одно слово, и мне отвечают.

– Что отвечают?

– «Жива», – сказал Степан.

И вот тут Глеб увидел то единственное, что можно было в нём прочесть.

Жила на шее у Степана дёрнулась и пошла быстро, и на скулах у него выступило то, что не выступало ни на «отпер», ни на «знал», и он на секунду закрыл глаза.

Глеб глядел на эту жилу и считал.

Сто с лишним. На одном слове.

– Ты ей веришь? – сказал он.

– Я не верю, барин, – сказал Степан. – Я хожу.

***

Таисья отошла за телегу, и оттуда было слышно, как она дышит.

Глеб сидел на срубе и молчал долго, и смотритель на крыльце два раза начинал что-то говорить и оба раза не начал.

– Степан, – сказал наконец Глеб.

– Слушаю.

– Ты знаешь, что я тебя два года искал?

– Знаю, – сказал Степан. – Мне сказали в позапрошлом году, в срок, когда я за деньгами пришёл. Сказали: боярич твой прежний тебя ищет. Я спросил, надо ли мне бежать. Мне сказали: не надо, живи, как жил.

– Отчего не надо?

– Я не спрашивал, – сказал Степан. – Мне не по чину.

Глеб посидел ещё.

Он ждал в себе того, что должно было прийти, и ждал честно, не подгоняя: он вспомнил, как выглядит его двор с гребня, и вспомнил створы ворот, которые не меняли, и полосу, приклёпанную внизу, и как этот засов идёт туго и скрежещет.

Он представил себе руку, которая смазывает его салом с вечера, чтоб не скрипнул.

И ничего не пришло.

– Барчук, – сказала Таисья из-за телеги.

– Что.

– Ты его убьёшь?

– Нет, – сказал Глеб.

– Отчего?

Глеб поглядел на свои руки.

– Оттого, что незачем, – сказал он. – Он живой конец нитки, он на ведомости, он ходит трижды в год и подписывает, и он один может при людях сказать, что ему платили из вкладного счёта. Мёртвый он не стоит ничего.

Таисья вышла из-за телеги.

У неё было мокрое лицо, и она его не вытирала.

– Ты сейчас сказал про ведомость, – проговорила она.

– Сказал.

– А про Дуньку ты не сказал ничего.

Глеб помолчал.

– Не сказал, – проговорил он.

Он поднялся с колодезного сруба, подошёл к Степану и остановился перед ним, и Степан тоже встал.

– Дай руку, – сказал Глеб.

Степан подал.

Глеб взял её и повернул ладонью вверх.

Ладонь была кучерская: две мозоли поперёк от вожжей, ногти сбиты, большой палец в старом рубце, и жила под кожей толстая, ходкая, а сама рука горячая, потому что июль.

Он держал её и слушал, как под пальцами идёт кровь, и рука была здоровая, и человек был здоровый, и жить ему оставалось лет десять.

– Барин, – сказал Степан. – Вы что делаете?

– Смотрю тебя, – сказал Глеб.

– На что?

– Не знаю, – сказал Глеб.

Он отпустил руку и вытер свою о полу.

– Слушай, – сказал он. – Я тебе не судья и не мститель, и я нынче понял про себя одну вещь, и я тебе её скажу, потому что кроме тебя её тут некому сказать. Я стоял и глядел на человека, который смазал засов салом в ту ночь, и во мне ничего не поднялось. Ни злобы, ни жалости. Я всё время считал, чего ты стоишь как свидетель.

Степан выслушал.

– Это, барин, худо, – сказал он.

– Худо, – согласился Глеб.

– Вам бы меня ударить, – сказал Степан. – Оно бы вам легче стало.

– Не стало бы, – сказал Глеб. – Я знаю, я лекарь. Ударить – это когда есть чем.

***

Решать он не стал.

Он отошёл к телегам, сел на оглоблю и стал глядеть в пыль, а Таисью поставил перед собой.

– Рыжая.

– Что?

– Решай, – сказал Глеб.

Таисья вытаращилась.

– Ты чего?

– Решай, – сказал Глеб. – Что с ним делать. Я нынче в этом деле не годен: я тут считаю, а считать тут мало. Ты его видела, ты его слышала, и ты его ненавидела за меня два года, а нынче стоишь и плачешь. Ты решай, я сделаю.

– Барин, ты так не можешь.

– Могу, – сказал Глеб. – Аглая мне велела взять с собой того, кто заплачет вслух. Ты заплакала. Стало быть, у меня нынче ты вместо разума.

Таисья постояла.

Она вытерла лицо кулаком, оглянулась на Степана, который так и стоял у своей оглобли, и снова на Глеба.

– Ладно, – сказала она. – Тогда слушай, и после не переделывай.

– Слушаю.

– Мы его повезём с нами, – сказала Таисья. – На двор. Не в клеть и не в колодки, а на двор, к лошадям, потому что он кучер, а у нас с июня некому чистить, я сама чищу, а я не умею.

– Дальше.

– И в первый же час ты соберёшь всех и скажешь при всех, кто он и что он сделал, – сказала Таисья. – Всем. Марфе, Захару, Устинье, мужикам. Чтоб на дворе не было ни одного человека, который живёт рядом с ним и не знает.

– И Стужину, – сказал Глеб.

– И Стужину, – сказала Таисья, и голос у неё сорвался, и она его выправила. – Стужину первому. Барин, я не дура, я понимаю, чего я говорю. А по-другому нельзя: коли мы его спрячем и станем беречь, у нас тайна будет своя, домашняя, и она нам двор сгноит быстрее ихней бумаги.

Глеб сидел на оглобле.

– Хорошо, – сказал он.

– И третье, – сказала Таисья. – Он в свой срок пойдёт за деньгами, как ходил. И спросит своё слово. И ты его не держи, слышишь? Пусть идёт и спрашивает.

– Отчего?

– Оттого, что покуда он ходит, кто-то там отвечает «жива», – сказала Таисья. – А значит, кто-то там про неё помнит. – Она поглядела на него. – Барин, я в Нижнем городе выросла. Я тебе так скажу: девок так не держат четырнадцать лет ни за что. Или её нет и они врут, или она где-то есть и стоит им дороже восьми рублей.

Глеб медленно поднял голову.

– Это я не посчитал, – сказал он.

– Ты много чего не посчитал, – сказала Таисья. – Ты у нас нынче считаешь мельче, Ольга Никитична говорила. Я слышала через стену.

Глеб встал с оглобли.

Он подошёл к смотрителю, который всё это время стоял на крыльце и старательно смотрел в сторону.

– Слушай, – сказал он. – Я твоего Мокеева забираю к себе на службу, с нынешнего числа. Он вольный, ему можно. За прогон и за беспокойство я тебе плачу три рубля, и ты мне впишешь в книгу, что ямщик Мокеев уволился сам по своей воле и что барин Калитин при этом дал тебе три рубля. Слово в слово так и впиши, и меня подпиши, и себя.

– Ваша милость, да вы... это ж лишнее...

– Это не лишнее, – сказал Глеб. – Это затем, чтоб через месяц, когда к тебе приедут спрашивать, у тебя была бумага и ты не выдумывал.

Смотритель ушёл за книгой.

Степан стоял всё там же, у оглобли, с хомутом под ногами.

– Барин.

– Что?

– Мне вещи взять?

– Возьми.

Он пошёл в конюшню и вернулся быстро: узел, тулуп, шапка не по сезону и жестянка с чем-то, что брякало.

Он подошёл к первой телеге, поглядел на Кузьму, потом на его пустой рукав, потом на вожжи в его единственной руке.

1625
{"b":"982732","o":1}