Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глеб смотрел на облетающие сады и не любовался ими. Он ехал решать чужую судьбу словом. Это было ему внове и не по нутру: всю жизнь чужая жизнь лежала перед ним на столе, под ножом, где всё честно – или вытянешь, или нет. Там совесть зависела от рук; выгода не вмешивалась. А нынче жизнь Хвощова качнётся от того, что он вечером скажет Жильцову. Эту мысль он отложил, как откладывал прочие: сперва посмотреть, решать после.

Усадьба Хвощова открылась за поворотом – старое дворянское гнездо среди облетающих садов, не богатое, но и не бедное, из тех, что держатся родовой памятью.

Глеба приняли сразу, едва он назвал, от кого прислан. И по тому, как засуетились, как метнулась прислуга, как сам встречавший приказчик враз сделался слаще, Глеб понял: имя Острожского тут падает, как падает тень от тучи, – всё под ней разом темнеет и пригибается. Прислал лекаря из приязни – и весь дом понял, что это напоминание: я о тебе помню, я к тебе тянусь, я в любой день могу прислать в твой дом кого захочу. Лекаря сегодня. Кого-нибудь другого – завтра.

Его повели через дом, и дом этот был тих той особой тишиной, какая стоит там, где давно и тяжело болеют. Половицы не скрипели – по ним давно ходили на цыпочках. Зеркало в зале было занавешено тёмным, по старому обычаю, будто в доме уже хоронили. Пахло воском, лекарственными травами, несвежим бельём и тем тяжёлым, чуть сладким духом долгой хвори, который Глеб узнал бы и с закрытыми глазами. Прислуга провожала его молча, пряча глаза, и в опущенных этих глазах он читал усталый страх людей, что полгода живут при умирающем хозяине и при чужой тени над домом и не знают, чего бояться раньше – смерти барина или милости канцлера.

Хвощова Глеб увидел в полутёмной спальне с занавешенными окнами – тот и впрямь, выходит, не выносил света, и это была первая правда, которую Глеб взял на заметку прежде всякого осмотра: либо человек и впрямь болен глазами или головой, либо очень хорошо знает, что у больного света сторонятся, и держит занавес для виду.

На постели лежал немолодой мужчина – лет шестидесяти, грузный когда-то, а теперь обмякший, с серым лицом, с тем особым землистым оттенком кожи, который Глеб не спутал бы ни с какой притворной бледностью. Бледность сыграть можно. Землю под кожей – нельзя. Хвощов повернул к вошедшему голову, и в глазах его, слезящихся, ввалившихся, Глеб прочёл с порога нечто совсем иное, и от этого первого впечатления ему стало не по себе.

– Лекарь? – голос у Хвощова был слабый, надтреснутый. – От… от его сиятельства? – И на этом имени по серому лицу прошла судорога, мелкая, быстрая, и руки на одеяле дрогнули и сжались. Не радость прислуге. Страх. Чистый, животный страх человека, которому в дом прислали что-то от того, кого он боится больше смерти.

«Боится. Страх настоящий, загнанный: за ним пришли, только он не знает, нынче или завтра. Под ширмой болезни козней здесь нет. Этот человек уже чует приговор».

– От его сиятельства, Тарас Игнатьевич, – сказал Глеб мягко, тем мягким успокаивающим голосом, каким говорил у постелей всю жизнь, на двух войнах и здесь. – Прослышал он, что вы хвораете, и прислал меня посмотреть, не сможем ли облегчить. Я лекарь, и только лекарь. Не бойтесь. Дайте-ка я вас осмотрю. Руку позвольте.

Он сел на край постели, взял сухую горячую руку больного – и через прикосновение в него пошло то, что не врёт. Пульс – частый, неровный, слабый. Кожа сухая, дряблая, обтянувшая кость. Он отвернул рукав, тронул запястье, локоть, и Хвощов застонал. Боль шла глубоко, из самих костей; такую лицом не сыграешь.

И Глеб начал понимать, что видит, и понимание это было нехорошим.

Не ломота от лени. Не ширма. Кости и впрямь болели – но болели не сами по себе. Землистая кожа, сухость, эта обтянутость, слабость, боль, идущая из глубины костей, из самого мозга костей, – Глеб уже встречал такое, редко, страшно, и всякий раз исход был один. Что-то точило этого человека изнутри, из крови, из костного нутра, тихо и неотвратимо, как точит дерево невидимый червь, пока однажды ствол не рухнет от ветра, который и здоровому нипочём.

Он откинул одеяло, поднял рубаху на больном – и увидел то, что подтвердило худшее. По коже, на боках, на груди, проступали синяки – не от ушибов, сами, беспричинные, тёмные пятна там, где их не должно быть, какие выходят у того, в ком кровь разучилась держаться в жилах. А под пальцами, когда он мягко прощупал под мышками, под челюстью, в паху, прощупывались узлы – вспухшие железы, твёрдые, безболезненные, которых у здорового нет. Он оттянул больному нижнее веко – испод был бледный, бескровный, выцветший. Заглянул в рот – дёсны рыхлые, и у корней зубов запеклась тёмная кровь, что выступила сама, без всякой раны.

И это хуже яда. Яд я бы узнал и мог убрать, а тут сама кровь пошла на убыль, испортилась в нутре, в костях, и точит его изнутри. Я такое видел дважды, и оба раза человек угасал в полгода, и не было руки, ни моей, ни чьей, что его удержала бы. Хвощов не ломает комедию. Хвощов умирает. По-настоящему, всерьёз, и жить ему осталось не больше, чем он уже отлежал.

Он опустил рубаху, укрыл больного, и сидел над ним один долгий миг, держа в руках чужую жизнь – в самом прямом, страшном смысле, какой только бывает.

Потому что тело уже сказало ему правду. А правда тела была такая: этот человек не враг канцлеру. Этот человек никому уже не враг. К нему ходят не заговорщики – к нему ходит родня, проститься с умирающим, пока тот ещё узнаёт лица. И ему, Глебу, оставалось решить, что из этой правды повезти обратно, в дом на верхнем ярусе, человеку, который прислал его высматривать.

Хвощов поймал его взгляд – цепко, как ловят последнюю надежду, – и прошелестел, понизив голос так, что Глеб едва расслышал:

– Ты ведь видишь, лекарь. Ты видишь, что со мной. Я по глазам твоим вижу, что ты видишь. – Сухие пальцы вдруг с неожиданной силой стиснули запястье Глеба. – Скажи ему… скажи его сиятельству, что я не жилец. Что мне недолго. Может, тогда… тогда он меня доживать оставит. Не тронет напоследок. Мне бы только своих дождаться, дочь с зятем едут, с дальней губернии… мне бы их дождаться, а там пусть. Скажи ему, что я уже не страшен. Богом прошу. Ты ведь видишь.

И Глеб, глядя в слезящиеся, цепкие, умоляющие глаза умирающего, понял, что задача его оказалась куда тяжелее, чем думал Жильцов. Ему предстояло не уличить притворщика. Ему предстояло решить, как сказать палачу правду о приговорённом так, чтобы правда эта не стала последним толчком в спину.

Но прежде он сделал то, ради чего вообще когда-то стал лекарем.

Получив ответ, он остался у постели и занялся больным: облегчить ещё можно было многое. Велел приоткрыть одно окно – немного, чтоб шёл свежий воздух, но не резал глаза. Показал прислуге, как поить, чем смачивать сохнущие губы, как переворачивать, чтоб не пошли пролежни на исхудавшем теле. Из своей сумки достал маковую настойку, отмерил, объяснил дочерниной няньке, что хлопотала рядом, по скольку капель давать на ночь, чтоб боль в костях отпускала и старик мог спать. Нянька, старуха с заплаканными глазами, ловила каждое его слово, кивала и крестилась, всё переспрашивала – по скольку да в каком часу. Впервые за полгода ей дали конкретное дело, которым можно помочь барину. Глеб повторил терпеливо, дважды, и показал, как держать ложку, чтоб больной не захлебнулся.

– От хвори твоей лекарства нет, Тарас Игнатьевич, – сказал он тихо, прямо, потому что умирающему врать – последняя подлость, а Глеб этой подлости за собой не знал. – Не буду тебе морочить голову травками да обещаниями, ты не дитя. Но боль унять могу. И сон вернуть могу. И сделать так, чтоб эти месяцы ты дожил человеком, без вытья от боли. Это я тебе обещаю и это исполню. Маковую оставлю, и ещё пришлю. Спать будешь.

Хвощов слушал, и по серому лицу его текло, и он не вытирал.

– Спасибо, – прошелестел он. – Первый ты… первый за полгода, кто не врёт. Все врут. Лекаря врут, что подниму, родня врёт, что обойдётся, а ты вон – правду. И боль унять обещал. – Он перевёл дыхание, собираясь с силами на что-то ещё, и стиснул Глебово запястье снова. – За правду – правдой отплачу. Слушай, мальчик. Ты молодой, ты к нему недавно пристал, ты не знаешь ещё. А я при дворе тридцать лет, я знаю. Ты думаешь, отчего ко мне зачастили? Жильцов небось наплёл его сиятельству – заговор, мол, сходка у одра. – Сухой смешок перешёл в кашель. – Нет тут заговора. Тут другое, и оно для канцлера твоего пострашнее заговора.

1436
{"b":"982732","o":1}