Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И ушёл, оставив за собой запах хорошего табака и одеколона, от которого у Глеба коротко, предостерегающе сжалось под рёбрами.

«Ступень. Хозяин захочет взглянуть. Острожский. Я лез к нему годами выгадывать, а дошёл за неделю, через чужой яд и чужую смерть. Слишком быстро. Быстро – это всегда чья-то воля, не моя удача».

Той же ночью, когда Глеб вышел к колодцу сполоснуть лицо, его окликнули из темноты.

Демьян. Стоял у стены, где не падал свет из окошка, и смотрел не на Глеба – на улицу, за ограду, в переулок.

– Барин, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Я солдат, мне мерещиться не положено. Так вот не мерещится. За домом смотрят. Третий день. Двое, меняются. Стоят, где потемнее, и не за домом смотрят – за дверью, откуда ты ходишь. – Он наконец повернул голову, и в темноте глаза у него были злые и трезвые. – Мы кому-то поперёк встали, барин. И этот кто-то теперь нас считает.

***

Утром Глеб сам вышел посмотреть на тех, кто смотрел на них.

Не в открытую – вышел с ведром, будто за водой, прошёл к колодцу через двор, помешкал, поправляя ворот, и за эти полминуты прочёл переулок по-боевому. Демьян не ошибся. Их и правда было двое. Один сидел у лавки напротив, грыз семечки без пауз, не отвлекаясь на прохожих. Второй стоял дальше, в подворотне, и не делал вид вовсе: стоял в тени и смотрел.

Не воры. Воры суетятся, воры считают, что вынести. Эти не считают дом. Они считают нас. Сидят на двери, из которой хожу я. Поставлены – значит, кем-то с деньгами и с головой. И не прячутся толком – значит, и не хотят прятаться. Хотят, чтоб я их заметил. Это не слежка. Это первое слово. Мне показывают, что я под взглядом.

Он набрал воды, не спеша, и ушёл в дом, не оглянувшись. Оглянуться – ответить им, что испугался. Рано отвечать. Сперва понять, кто говорит.

Жильцов, когда Глеб поднялся к нему с этим, не удивился. Выслушал, сложив руки, и лицо его сделалось привычно гладким.

– Я ждал, что они появятся, – сказал он. – Раньше или позже. Ты убрал Гаврилу – вернее, ты дал мне его убрать. А Гаврила был не свой, Гаврила был ихний, посаженный загодя. Те, кто его сажал, теперь поняли: их работу испортили. Три месяца тихо вели человека в могилу, всё шло гладко, и вдруг – какой-то лекарь без диплома взял и вытащил, да ещё руку их вынул на свет. – Жильцов чуть склонил голову. – Они хотят знать, кто ты. Оттого и смотрят, не таясь. Проверяют, дрогнешь ли. Побежишь – значит, мелочь, спугнут и забудут. Встанешь – значит, с тобой надо считаться, и тогда придут уже не глазами.

– Кто они? – спросил Глеб.

– А вот этого, лекарь, я тебе не скажу. – Жильцов посмотрел на него прямо. – Не из жадности. Знать, чьи это глаза, тебе сейчас опаснее, чем не знать. Знающего убивают первым. Тебе хватит того, что это люди не моего хозяина. Люди, которым мой хозяин поперёк горла, и которые только что узнали, что у него прибавился ловкий лекарь. Делай свою работу, держи казначея живым, а с глазами я разберусь сам. – Он помолчал. – И вот ещё. Тебя будут пробовать на зуб. Это столица. Тут всякого нового пробуют. Докажешь, что не по зубам, – отстанут. Покажешь мякоть – сгрызут. Так что не показывай мякоть.

Глеб спустился к себе, и совет Жильцова лёг ему холодным камнем под рёбра. «Не показывай мякоть. Легко сказать. Моя мякоть – это не я. Это люди, которых я притащил в этот город. Демьян. И там, на севере, дом, осколок, трое. Меня самого не укусишь – я битый, мне терять привычно. А вот их».

Слово пришло на третий день. Жильцов обещал передать его глазами, но заговорил вслух.

Глеб вышел к лавочнику за уксусом – уксус был нужен для дела, обмывать, – и у самой лавки, в толчее, рядом возник человек. Возник как возникают умеющие: не подошёл, не окликнул, просто оказался рядом, плечом к плечу, будто они вдвоём разглядывают выставленный товар.

Немолодой, поджарый, с лицом неприметным, какое через минуту не вспомнишь. Только глаза цепкие да через бровь – тонкий старый шрам, белёсый.

– Хороший уксус, – сказал он негромко, разглядывая бочонок. – Крепкий. Лекарю в самый раз. – Он не повернул головы к Глебу, говорил в бочонок. – Ты ловок, лекарь. Очень ловок. Где другие три месяца не видели, ты за неделю разглядел. Это редкий дар. Редкий дар – он или в большую цену, или в большую беду, смотря в чьих руках.

Глеб не дрогнул. Положил ладонь на бочонок рядом с чужой ладонью, тоже не повернув головы.

– Уксус и правда хорош, – сказал он. – А ты, мил человек, говори прямо. Я с дороги, к загадкам не расположен.

– Прямо. – Шрам чуть усмехнулся. – Изволь прямо. Тот, кого ты лечишь, – не твоя забота. Он стар, он болен, он своё пожил. Лечи в нём что хочешь, да только не очень-то усердствуй. Захворает снова – не лезь второй раз. Один раз ты влез случайно, по незнанию, тебе простительно. Влезешь второй – уже с пониманием. А кто лезет с пониманием, тот сам выбирает сторону. И сам отвечает за тех, кто рядом. – Он наконец повернул голову, и взгляд у него был рабочий, без злобы, и оттого настоящий. – У тебя солдат при тебе. Хороший, видать, солдат, старой выучки. Береги его. В чужом городе всякое. Оступится человек в тёмном проулке, ножом пырнут за полушку – и нет солдата. Жалко ж.

И отошёл. Растворился в толчее так же, как возник, и Глеб не стал смотреть вслед – смотреть вслед бесполезно, такие не приводят к себе.

Он стоял у бочонка с уксусом, и под рёбрами медленно, тяжело наливалось холодом. Назвали Демьяна. Прямо. Не меня – его. Умно, гады. Меня пугать бесполезно, я это на лице ношу. А ткнуть в того, кем я дорожу, – это в точку. Они уже поняли мою мякоть быстрее, чем я успел её спрятать.

И тут, под этим холодом, под сухой угрозой чужого голоса, в груди слабо шевельнулся жилец – злостью, чужой горячей злостью огневика, которому тоже когда-то таким же тоном обещали беду. Глеб придавил его, привычно, ладонью изнутри.

Тихо. Сейчас надо думать и держать огонь.

Он купил уксус и пошёл домой, и всю дорогу думал, как думают над раскладом, в котором каждый ход чем-то платит.

Думал он до ночи, и придумал, и в этом-то и была ошибка, хотя понял он это много позже.

Расклад выходил скверный. Враг назвал Демьяна – значит, по Демьяну и ударит, если Глеб не отступит. Отступать было нельзя: бросишь казначея – подведёшь Жильцова и потеряешь ступень наверх, ради которой приехал. Надо было успеть сделать ход раньше, чем ударят. И ход был один, верный: предупредить Аграфену. Если враг уже роется, кто такой ловкий лекарь, он рано или поздно дотянется до того, через кого Глеб вошёл в столицу, – до Зориных. А Зорины висели на ниточке и так. Аграфена должна была узнать, что игра переменилась. Глеб решил передать это ночью, живым словом: записку могли перехватить.

Идти самому Глеб не мог. За ним смотрели в оба, его уход от казначея заметили бы сразу, и казначея он оставлять не смел. Значит, идти Демьяну.

Здесь он и оступился – и оступился именно потому, что думал, будто всё рассчитал.

«За мной смотрят, не за ним. Я – та дверь, что они стерегут. Демьян для них – мой пёс, моя тень. Если он выйдет ночью, задним двором, через соседский проулок, от хлевов, – они и не глянут, они караулят меня. Дойдёт до Аграфены, отдаст слово, вернётся к рассвету. Час туда, час там, час обратно».

Он сам себя убедил так складно, что не услышал в собственном раскладе главного: враг, который назвал Демьяна вслух, у лавки, при свидетеле, – назвал его не зря. Не для того, чтоб припугнуть. Для того, чтоб Глеб задёргался и сам послал солдата в ночь. Глебу показали мякоть и подождали, пока он сам её выставит наружу.

Демьян выслушал, кивнул. Ему задание понравилось куда больше, чем сидеть на двери: солдатское, ночное, с риском, с делом. Но дороги к Зориным он не знал – к Аграфене Глеб в первый раз ходил один, оставив солдата на постоялом дворе. Пришлось чертить.

Глеб куском угля прямо на столешнице набросал путь – коротко и ясно, как чертят разведке перед вылазкой.

– Гляди и запоминай, повторять не стану. Выходишь через хлевы, дворами на Скорняжный, по нему вниз, к реке, всё под гору. Реку учуешь раньше, чем увидишь, – сырость, тина, рыба. Выйдешь к воде – там семь горбатых мостов, оттого место и зовут Семь Мостов. Тебе вдоль них, по Прачечной улице. Дом третий от углового, примета верная: над воротами облезлый герб, вороны на щите, еле видны. Постучишь, скажешь – от Глеба, с севера, иначе не впустят.

1427
{"b":"982732","o":1}