Внутри было сумрачно и тесно, пахло ещё гуще – десятки трав разом, и Глеб, втянув воздух, привычно начал разбирать запах на составляющие, как разбирал бы симптомы. Ромашка, кора ивы, что-то горькое – полынь, что-то сладко-тяжёлое – дурман, и в глубине, едва уловимо, маковая нота. Травник, который держит и сильные средства, не только желудочные. Мак – это уже не от живота. Это от боли, от бессонницы, а в больших дозах – и насовсем. У него тут аптека настоящая, не лавочка с пилюлями для барынь.
За прилавком сидел старик.
Худой, жилистый, с лицом, иссечённым морщинами так, что не понять возраста – могло быть и шестьдесят, и больше. Седые волосы зачёсаны назад, руки – узловатые, но точные, перетирали что-то в ступке мерным движением, не глядя. Глаза поднял не сразу. А когда поднял – Глеб увидел в них то, о чём говорила Аграфена: настороженность пуганого человека, который двадцать лет ждёт, что однажды в дверь войдут не за порошком.
– Чего изволите. – Голос тихий, без подобострастия. Обошёлся без «барин». Старик уже понял по платью, что вошёл не лакей, но кланяться не спешил.
Глеб не стал говорить сразу, зачем пришёл. Он сделал то, чего Ставров не ждал, – подошёл к полке со склянками и стал их рассматривать. Молча, внимательно; взгляд сразу цеплялся за то, что понимал.
– Ивовая кора, – сказал он негромко, будто про себя. – Свежая, этого года, не лежалая – цвет правильный. От жара хороша, от ломоты. – Он перевёл взгляд. – А вот это у вас зря на свету стоит. Наперстянка. Ей темнота нужна, на свету сила уходит. Через месяц будет вполовину слабее.
Старик перестал перетирать.
Ступка замерла в узловатых руках. Ставров смотрел на Глеба молча, и в выцветших глазах таяла корка – медленно, недоверчиво.
– Барчуки наперстянку не знают, – сказал он наконец. Тихо, осторожно; прежде чем продолжить, он помолчал. – Барчуки знают, что от похмелья и что для приятного сна. А наперстянку – нет. Это лекарское.
– Я и есть лекарь, – сказал Глеб. В голосе не было натяжки: это была правда. – Диплома и цеха нет. Полевой. Там учит то, что умирает под руками.
Полевой лекарь. Не вру ни словом. Сергей и был полевым – военный госпиталь, где теория не нужна, нужны руки и решение за секунды. Этому телу восемнадцать, и старик удивится, откуда у мальчишки такое. Пусть удивляется. Удивление лучше подозрения.
Ставров отложил ступку. Встал – медленно, разгибаясь по-стариковски, – и подошёл ближе, разглядывая Глеба через прилавок уже иначе. Не как покупателя. Как загадку по своей части.
– Молод ты для полевого, – сказал он. – Где ж ты успел повоевать в свои годы.
– Это долгий разговор, и не для первого знакомства. – Глеб не отвёл глаз. – Скажу так: я видел много смертей и научился их оттягивать. Кому-то на день, кому-то на годы. Иногда руками. Иногда – травой. – Он кивнул на полки. – Поэтому и зашёл. Не за порошком. Захотелось поговорить с человеком, который в деле понимает. В этом городе, я смотрю, лекари торгуют барынькам притирания да гадают по моче за серебро. А настоящего ремесла будто и нет.
Попало. Узловатые пальцы дрогнули, старик на миг отвёл глаза. Двадцать лет человек толок порошки, и двадцать лет к нему ходили за товаром; мастерства в нём почти никто не замечал. Уважение к его делу было той дверью, которую Аграфена велела искать, – и дверь приоткрылась.
– Ремесло есть, – сказал Ставров глухо. – Только его никто не спрашивает. Господам подавай чудо да сладкую микстуру, а что я полвека на травах знаю – то им без надобности. – Он помолчал, и в голосе прорезалась давняя горечь. – Помрёт такой барин от того, что лечил живот, а болело сердце, – и виноват аптекарь, недоглядел. А что он сам моих советов слушать не желал – про то забудут.
– Сердце часто рядится животом, – сказал Глеб, и сказал это потому, что такова была правда его ремесла. – Боль отдаёт под ложечку, человек думает – съел не то, пьёт от желудка и тянет, пока не поздно. Я таких видел. Их не аптекарь губит. Их губит то, что некому было вовремя руку на пульс положить и спросить правильно.
Старик посмотрел на него долго. Очень долго. И в этом взгляде Глеб прочёл, как у пуганого, осторожного человека что-то медленно поворачивается – не доверие ещё, до доверия далеко, но первая трещина в скорлупе.
– Садись, – сказал Ставров неожиданно. Кивнул на колченогий табурет у прилавка. – Раз уж зашёл поговорить о ремесле. Покупателей в этот час всё равно нет. – Он помедлил и добавил, словно сам себе удивляясь: – Давно не говорил с тем, кто понимает.
Глеб сел. Не показывая, что это – победа. Первый шаг сделан: старик не закрылся, старик пустил за прилавок. Дальше нельзя спешить. Дальше – медленно, как разматывают присохшую повязку, чтобы не содрать с раной живое.
Они говорили долго – о травах, о хворях, о том, как город гноит людей теснотой и сыростью. Ставров оттаивал медленно, слово за словом; настороженность уходила понемногу. Глеб не торопил. Он спрашивал по делу, слушал, кое-где поправлял мягко, кое-где соглашался, и старик всё чаще забывал свою настороженность, увлекаясь разговором, которого был лишён двадцать лет.
Дверь звякнула колокольчиком.
Вошла женщина – немолодая, в платке, из тех, кто прислуживает в богатых домах: платье опрятное, но чужое, с барского плеча. Лицо серое, испуганное. Она с порога заговорила быстро, глотая слова:
– Корней Ильич, батюшка, выручай. Барчук наш, молодой господин, второй день мается – живот скрутило, лежит пластом, лекарь барский пиявки ставил, клистир делал, а ему всё хуже. Жар поднялся. Барыня в слезах, послала меня за твоими порошками, что в прошлый раз от живота помогали. Дай скорей.
Ставров нахмурился, потянулся было к полке – и вдруг остановился. Глеб видел: старик сомневается. Он повернулся к женщине.
– Где болит-то у него? Покажи на себе.
Женщина замялась, ткнула ладонью куда-то в правый бок, ниже пупка.
– Тут вот. И книзу отдаёт. И ногу, говорит, не разогнуть толком, тянет.
Ставров застыл с рукой над склянками. Глеб увидел на лице старика сомнение – он чуял, что простым порошком от живота тут не обойдёшься, но сомневался и боялся гадать на чужую жизнь.
– Корней Ильич, – сказал Глеб тихо, чтоб не слышала служанка. – Это не живот.
Старик обернулся к нему.
– Жар, боль в правом боку внизу, отдаёт в ногу, нельзя разогнуть, и второй день нарастает, – продолжил Глеб так же тихо, перечисляя симптомы по порядку. – Порошок тут бессилен. Пиявки и клистир только навредят; брюхо сейчас трогать нельзя. Это нутряной нарыв. Лопнет – человек сгорит за сутки, и никакая трава не спасёт. Нужен нож. Сегодня, пока не поздно.
Ставров смотрел на него, и в выцветших глазах было сразу всё – и проверка, которую старик подстроил молча, не подавая виду, и недоверие, и невольное узнавание. Он спрашивал без слов: ты уверен, мальчик? Ставишь чужую жизнь на свой диагноз?
– Уверен, – сказал Глеб, не дожидаясь вопроса вслух. – Видел такое не раз. И знаю, что делать. Но один не пойду – в чужой барский дом мальчишку с улицы не пустят к господскому сыну с ножом. Меня выгонят раньше порога. – Он встал. – А тебя, Корней Ильич, знают. За тобой послали. Если скажешь, что ведёшь помощника, лекаря, – пустят. Решай. У барчука не больше суток.
Старик молчал секунду, которая решала. Глеб видел, как в нём борются двадцать лет осторожности – не лезь, не высовывайся, тише воды – и давнее, лекарское, что не умерло под спудом аптекарской лавки.
– Дура, перестань реветь, – сказал Ставров служанке резко, уже на ходу снимая с гвоздя суму. – Беги вперёд, скажи барыне: иду, и веду человека, который умеет резать. Пусть барского коновала с пиявками гонят прочь и не подпускают к мальчику. Поняла? Беги.
Служанка метнулась за дверь.
Ставров покидал в суму склянки – быстро, без суеты, рука сама знала, что брать: что-то для сна, что-то против заражения, чистое полотно. Глеб смотрел и видел: в старике снова проступал тот, кем он был когда-то, до того как Острожский втоптал его род в грязь. Руки помнили.