– Идём, – бросил Ставров, запирая лавку. – И вот что, мальчик. – Он остановился на пороге, глянул на Глеба снизу вверх, остро. – Если ты прав и спасёшь барчука – я тебе поверю. Не до конца, до конца я уж двадцать лет никому не верю. Но поверю настолько, что захочу узнать, кто ты на самом деле. Заезжим лекарем ты мне уже не кажешься. Слишком ты для лекаря… – он подбирал слово, – тяжёлый. В тебе слишком много тяжести для твоих лет.
«Видит. Старый, пуганый, всю жизнь читавший людей по лицам – такого не обманешь мальчишеской кожей. Ну что ж. Сначала спасём барчука. А там посмотрим, сколько ему можно сказать».
– Сначала больной, – сказал Глеб. – Разговоры после. Веди, Корней Ильич. И по дороге расскажешь, что за дом, что за барин. Я хочу знать, к кому иду с ножом.
Они вышли в шумный Скорняжный ряд и быстро пошли вверх, ко второму ярусу, где ждал умирающий мальчишка и где Глебу впервые в этом городе предстояло сделать то, что он умел лучше всего на свете.
Резать, чтобы спасти.
***
Дом стоял на втором ярусе, в добротном квартале – не дворец, но крепкий каменный особняк зажиточного рода. Пока шли, Ставров на ходу, вполголоса, рассказал, что знал: семья Тверские, не из первых, но и не из последних, держатся торговлей и службой; барин в отъезде, хозяйка дома одна с детьми; занемог младший, Митя, лет четырнадцати.
«Митя. Ну, тем больше причин не дать мальчишке умереть».
Их впустили сразу – служанка добежала и предупредила. В прихожей метнулась навстречу хозяйка – немолодая женщина с заплаканным лицом, и за версту было видно мать на грани.
– Корней Ильич! Слава богу. А это кто с тобой, мальчик совсем…
– Это лекарь, барыня, – сказал Ставров твёрдо, не дав ей засомневаться. – Полевой. Молод, да рукаст, я за него ручаюсь. Где Митя? Веди. И коновала своего гони, если ещё не выгнала.
– Выгнала, выгнала, – запричитала хозяйка, ведя их вверх по лестнице. – Он Митеньку совсем замучил, пиявки эти, промывания, а сыночку всё хуже, горит весь, в себя не приходит толком…
Глеб поднимался следом и уже работал – глазами, ушами, считывая дом. Чисто. Богато в меру. Прислуги немного – значит, не первейший род, без лишних рук, что хорошо: меньше лишних глаз. Хозяйка в панике, слушается Ставрова беспрекословно – значит, командовать дадут, перечить не будут. Это важно. Резать при сопротивлении родни – хуже нет.
Митя лежал в жарко натопленной комнате – и первое, что сделал Глеб, переступив порог, – распахнул окно.
– Барыня, душегубка тут. Свежий воздух не вредит – вредит вонь и духота. – Он подошёл к постели.
Мальчишка был плох. Глеб увидел это с порога, а коснувшись – убедился. Лицо серое, заострившееся, губы сухие. Дышит часто, поверхностно. Лежит, подтянув правую ногу к животу, – не разгибает, бережёт. Лоб горячий под ладонью, но руки уже холодеют – тело начинало сдавать. Глеб откинул одеяло, тронул живот – мягко, чутко, считывая пальцами. Мальчик застонал, не приходя в себя, дёрнулся, когда рука прошла над правым низом.
Так. Напряжение справа внизу, как доска. Отдача при нажатии. Жар, частый пульс – сто двадцать, не меньше. Заострённые черты. Перитонит на подходе. Нарыв ещё держится; до разрыва часы, может, меньше. Если лопнет до того, как вскрою, – всё, зальёт нутро, и тогда уже ничего, сгорит за сутки в горячке. Резать надо сейчас.
– Корней Ильич. – Глеб выпрямился, обернулся к старику, и голос у него был уже другой – короткий командный голос, привычный операционной. – Времени нет. Нарыв вот-вот прорвётся. Режу сейчас. Мне нужно: кипяток, много. Чистое полотно, рвём на полосы. Крепкое вино или водка – обеззаразить руки и нож. Игла и крепкая нитка – шёлк, если есть, или жильная. Твой острый нож, я свой не возьму, у тебя чище. И свет – сюда все свечи, что есть в доме, лампы, всё. Резать буду при свете, не на ощупь.
Ставров не переспрашивал. Он повернулся к хозяйке и начал отдавать приказы – коротко, властно, и женщина, вцепившись в эту твёрдость, как утопающий, кинулась исполнять, погнала прислугу.
Глеб тем временем мыл руки – долго, тщательно, в принесённом тазу, оттирая под ногтями, потом залил водкой. Старик смотрел на это молча, и Глеб видел в его глазах понимание: барский коновал рук бы не мыл, барскому коновалу и в голову не пришло бы. А этот моет, как перед чем-то важным.
– Зачем руки-то так трёшь, – тихо спросил Ставров, подавая полотно. – До крови почти.
– Затем, что грязь с рук уходит в рану, а из раны – в кровь, а из крови – в могилу, – ответил Глеб, не отрываясь. – Этого глазом не видно, Корней Ильич. Но оно есть. Зараза мелкая, мельче пылинки. Кто режет грязными руками – тот хоронит чисто. Я хоронил таких. Чужими руками сгубленных – хирургами, что не мыли. Больше не хочу.
Старик молчал. Но Глеб чувствовал: вот сейчас, на этих словах про невидимую заразу, которой не учат ни в одном здешнем лекарском цеху, Ставров поверил ему уже не наполовину. Потому что это было знание не из этого мира – и старик, всю жизнь чуявший в людях больше, чем говорилось, не мог этого не учуять.
Принесли свечи – десятка два, расставили вокруг постели, и комната залилась дрожащим жёлтым светом. Принесли кипяток, вино, полотно, иглу. Ставров протянул свой нож – узкий, остро отточенный, чистый. Глеб опустил его в водку, подержал над пламенем свечи, дал остыть.
Хозяйка стояла в дверях, белая, прижав ладони ко рту. Глеб обернулся к ней.
– Барыня. Сейчас будет страшно и будет кровь. Митя может кричать, хоть и без памяти. Тебе тут не место – ты будешь мешать, кинешься под руку в худший момент, такое всегда бывает. Иди вниз. Молись, если умеешь. Корней Ильич мне поможет, он знает как. Я позову, когда всё кончится. – Он сказал это мягко, но так, что не послушаться было нельзя. – Доверься. Я твоего сына вытащу. Слово даю.
Хозяйка всхлипнула, перекрестила его дрожащей рукой – и ушла, увели её служанки. И это было правильно: лишних в операционной быть не должно, даже если операционная – детская спальня в чужом доме.
Глеб остался с умирающим мальчишкой, со стариком-аптекарем и двумя десятками свечей.
Он закатал рукава, взял нож. Руки были тверды – эти руки помнили сотни таких минут, тысячи, через две жизни. Страх ушёл, как уходил всегда перед работой, остался только холодный ясный покой и больной перед ним.
– С богом, Корней Ильич, – сказал Глеб тихо. – Держи свет и подавай, что попрошу. И что бы ни увидел – не дрогни. Поехали.
И опустил нож.
Дальше время сжалось, как всегда сжималось над работой.
Глеб резал коротко, на нужную глубину. Кожа, под ней слой, ещё слой; каждый проходил уверенно, будто видел насквозь, потому что память тела вела руку вернее глаза. Ставров держал свечу близко, не дрожа, подавал, что просили. Старик оказался не из брезгливых: крови не боялся, руки твёрдые. Лекарь и есть. Настоящий. Был, есть и будет, что бы из него ни сделала жизнь.
Кровь он останавливал на ходу – прижимал, тампонировал полосами полотна, что подавал Ставров. Мальчишка стонал в забытьи, дёргался, и Глеб коротко бросил старику держать ноги, и тот навалился, придавил.
Нарыв – вздутый, налитой, багровый, готовый лопнуть от одного касания. Ещё час, может, два – и прорвался бы сам, залил бы всё внутри, и тогда конец.
– Успели, – сказал Глеб сквозь зубы. – На волосок. Корней Ильич, тазик ближе. Сейчас будет дрянь.
Он вскрыл нарыв точным коротким движением, отведя в сторону, чтоб не плеснуло в рану, – и в подставленный таз пошло то, от чего Ставров, видавший виды, всё же отвернул лицо. Глеб не отвернулся. Глеб работал – вычищал, промывал кипячёной водой, остуженной до терпимого, убирал всё до последнего, потому что оставишь каплю заразы – вернётся хворь и доконает. Потом – чистый осмотр, потом игла, шёлковая нить, что нашлась в доме, и он зашивал аккуратно, стежок за стежком; рука помнила тысячи таких швов.
Когда наложил последний шов и прижал к ране чистую повязку, в комнате стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием мальчишки – дыхание углубилось и перестало рваться. Жар спадёт не сразу, но яд из нутра ушёл, и тело, молодое, получило шанс.