Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Возьмите меня, барин, – сказал он наконец. – Хоть за порогом постою. В волчий дом – и одни, с этим только. – Он мотнул головой на Гришу, топтавшегося в дверях. – Гриша вам не спина. Гриша вам нож в спину, ежели Жильцов свистнет.

– Знаю, – ответил Глеб, затягивая ремни на сумке. – Оттого и беру. При Грише я весь на виду, и Жильцов через него видит, что я лечу, а не крамолу кую, – а мне сейчас, Демьян, полезнее быть на виду, чем в тени. Тень серые читают. – Он вскинул сумку на плечо, подошёл к Демьяну, положил руку на здоровое плечо, коротко сжал. – А ты мне нужен тут, живой и целый. Кто-то должен остаться в этом дому, кому я спину доверяю. Ежели я оттуда не вернусь к утру – ты про то узнаешь первым и знаешь, к кому идти. К красному сургучу. Понял?

Демьян накрыл его руку своей, тяжёлой, и не сказал ничего – только кивнул, и в этом кивке было всё, что солдат не выговаривает вслух, отпуская командира туда, откуда возвращаются не все.

Глеб вышел в стынущие сумерки. За ним пристроился Гриша.

Северцев жил на другом конце Верхнего города, и вели туда мимо тех же улиц, по которым тёк слух-фитиль. Верхний город в этот час зажигался: фонари над воротами богатых домов теплились малыми огоньками, скрипели по мёрзлому снегу возки, из-за оград тянуло дымом и печёным, и вся эта нарядная сытая улица жила своим вечером, не подозревая, что по ней бредёт меченый. Глеб шёл и ловил слух кожей: как оборачивались вслед, как у лавки бабы притихли и одна перекрестилась, как мальчишка ткнул в него пальцем и был одёрнут матерью. «Тот самый. Лекарь, что жжёт голой рукой». Северцев поработал на славу. К дому волка Глеб подходил уже не безвестным – он подходил меченым, и метку эту на него поставил тот самый человек, к которому он шёл спасать сына.

А чем ближе становился дом Северцева, тем сильнее просыпался под сердцем холодный.

Он поднимался не так, как у канцлеровых ворот перед Радимом, – не гордостью, не вызовом. Он поднимался тихой, страшной радостью узнавания. Медь и озон натекали на язык гуще с каждым поворотом улицы, собственное сердце Глеба замедлялось само, подстраиваясь под чужой спокойный ход, и в теле разливалась чужая, не Глебова уверенность человека, идущего знакомой дорогой к знакомому крыльцу. Холодный узнавал улицу. Холодный узнавал поворот. Когда из-за угла встала кованая ограда и за ней – тяжёлый тёмный дом Северцевых с башенкой и львами на воротах, холодный в нём выпрямился весь, медленно и полно, как выпрямляется человек, взошедший наконец на родной порог после долгой дороги.

«Дом, – сказал он без слов, и в бесслове этом было столько покоя, что Глебу стало страшнее всякого крика. – Мы дома».

Глеб остановился у львиных ворот. Перевёл дух. В той тесной темноте, где сидели двое, один визжал от ужаса перед волчьим домом, а другой тихо, удовлетворённо устраивался, будто вернулся к себе. И вести обоих через эти ворота, к постели умирающего ребёнка, предстояло Глебу.

Он поднял руку и стукнул в калитку.

***

Их впустили быстро – слишком быстро для чужих, ждали. Северцев знал наперёд, что Острожский пришлёт лекаря: у волков во всех домах свои уши. У крыльца Глеба встретил не слуга – встретил рослый человек в тёмном, с лицом закрытым и глухим, из тех, кого держат при хозяине для догляда, и повёл в дом, а Гришу, сунувшегося было следом, тот же человек остановил ладонью в грудь, без слова, и оставил во дворе, под приглядом двоих. Жильцов приставил к Глебу глаз – Северцев этот глаз тут же и выколол. Внутрь пошёл один Глеб.

И на первом же шаге по северцевскому полу холодный внутри вздохнул полной грудью.

Иначе не сказать. Тот, кто месяц назад умирал под ножом в переулке и чью гаснущую Печать Глеб втянул в себя, – тот вернулся домой и узнавал каждую половицу. Запах узнавал: воск, псарню со двора, вымороженный камень, дымок от изразцов, и ещё что-то кислое, кожаное, оружейное. Свет узнавал – низкий, из узких окон. Поворот сеней. Дом был велик, стар, нежилой какой-то, несмотря на топку, – не дом, где живут, а место, где держат оборону: голые стены, тяжёлые двери, ни одной лишней вещи, что заводят для уюта. Глеб шёл за глухим провожатым, а вёл его будто не провожатый, а собственные ноги, которые нет-нет да и знали за поворот раньше глаз, тянулись ступить туда, где приучены были ступать. Дважды он себя одёрнул. Один раз – не успел: на развилке перехода шагнул налево прежде, чем провожатый показал, и тот покосился, потому что налево вёл ход не для гостей, а Глеб пошёл туда, как ходил сюда триста раз не он.

«Тихо. Это не мои ноги. Это его. Он тут жил, ходил, служил – резал по слову хозяйскому, и вот привёл меня в свой дом, как пёс приводит к своей будке. Держи ноги. Держи руки. В этом доме каждый второй знал того, кем ты теперь наполовину. Ступишь его шагом, дёрнешь плечом его повадкой – кто-нибудь да вздрогнет: покойника узнал».

Мальчик умирал в дальнем тёплом покое, единственном тёплом во всём этом стылом дому. Там жарко топили, там пахло гнилью и ладаном, и там, у постели, сидел князь Аркадий Северцев.

Глеб видел его прежде дважды, и оба раза – врагом, при оружии, в силе. Сейчас перед ним сидел отец. Северцев не встал навстречу, не поздоровался – поднял на вошедшего тяжёлый воспалённый взгляд человека, не спавшего третьи сутки, и в этом взгляде схлестнулись разом ненависть к тому, кто прислан милостью врага, и голая, стыдная, отчаянная надежда, которую отец не может задавить даже перед злейшим недругом, если у недруга в руках – жизнь его сына.

– Пришёл, – проговорил Северцев глухо. – Острожский, стало быть, добить меня решил милостью. Умён, паук. – Он не сводил с Глеба глаз. – А ты пришёл. Ты, что мне руку в переулке отнял. Не побоялся в мой дом.

– Мне сказали, у вас сын горит, князь, – ответил Глеб, не тратя силы на счёты. – Где счёты меж вами и Острожским, там я не судья. А где горит ребёнок – там я лекарь. Покажите ногу.

Он подошёл к постели, отставив всё – и волка за спиной, и волка перед собой, и глаз во дворе, и жильцов в груди, – отставил, как отставлял всегда, входя к больному, потому что у постели умирающего не оставалось ни политики, ни мести, ни даже собственного страха, а оставалось одно ремесло.

Мальчонка был плох. Серое личико, запавшие глаза, сухие спёкшиеся губы, частое поверхностное дыхание – горячка держала его крепко и второй уже день не отпускала. Глеб откинул одеяло, снял пропитанную повязку с ноги, и в нос ударило сладкой мертвечиной, а глазу открылось то, что он и ждал, и боялся увидеть. Правая голень ниже колена почернела, вздулась, кожа лоснилась и пошла зловещими бурыми пятнами, а по краям, выше, к колену, ткань была багровой, натянутой, но ещё живой. Антонов огонь. Городские лекари не соврали: гниль пошла по ноге, и если её не остановить, за день-другой она дойдёт до бедра, до паха, до нутра, и тогда мальчику конец без всякого спасения.

Глеб надавил пальцами по краю черноты, по багровому, следя за лицом ребёнка. Тот застонал, дёрнулся – значит, выше колена ткань ещё чует боль, ещё жива, ещё спорит. Ниже, в черноте, боли не было: там уже умерло.

«Они хотели резать выше колена. Оттого и Северцев уперся: без колена мальчонка – калека совсем, култышка, на всю жизнь в кресле. Но выше колена – это они со страху, чтоб с запасом, чтоб наверняка. А гниль сюда ещё не дошла. Она стала по этой самой черте. Ежели резать по живому, чуть ниже колена, забрать голень, а колено оставить – мальчишка будет жить и будет на деревяшке ходить, а не гнить в кресле. Но резать надо нынче. Сейчас. Каждый час она ползёт вверх, и каждый мой час раздумий – это лишний вершок его ноги».

– Ногу спасти нельзя, – сказал Глеб, выпрямляясь, и повернулся к отцу, потому что это отцу решать, а решать надо было сразу. – Голень сожжена, князь. Мёртвая. Оставить – к утру гниль дойдёт до живота, и я не спасу уже ничего. Резать надо нынче, в ночь.

Северцев побелел так, что стал серее сына.

– Городские тоже – резать, – выговорил он с ненавистью, но ненависть эта была не к Глебу, а ко всему свету, отнимающему у него целого сына. – Выше колена. Калекой. Наследника Северцевых – култышкой, чтоб челядь за спиной шепталась, чтоб невесту ему потом с изъяном сватать, чтоб…

1482
{"b":"982732","o":1}