Ольга смотрела на неё и думала быстро. Эльжбета не лгала, что пришла из любопытства, – любопытство и вправду сжигало её, было её страстью и её слабостью. Но за любопытством всегда стоял расчёт, и Ольга искала его. Кошка не ходит без нужды.
– А тебя-то что гложет, Эльжбета? – сказала она. – Ты пришла не Калитина обсуждать. Калитин тебе повод. Ты пришла, потому что тебя тоже жмут. Тебя ведь жмут, да? Оттого ты и здесь, у той, кого топят, – прощупать, не сойдёмся ли мы тонущими спинами. Так кто тебя жмёт? Дай угадаю. Голицкие?
Улыбка сошла с лица Эльжбеты, и на миг под хищной красотой проступило другое – усталость и злость загнанного зверя, что рвётся и не может вырваться.
– Гляди ты, – сказала она тихо, без прежней игры. – Тоже, значит, чуешь. Голицкие. Они, гладкие эти, что за ними, – все они. Прибрали пол-столицы, покуда все делали вид, что не замечают. Мой род – невелик, да был свой, был голос. Был. Голицкие подмяли нас первыми, ещё осенью, тихо, по долгам, как они умеют, и теперь я – хищница без когтей, Зорина. Красивая приживалка при чужих столах, которую держат, покуда забавна, а как надоем – выкинут. – Она усмехнулась, и в усмешке была ненависть, старая, ежедневная. – Я всю жизнь пробивалась сама и одна. И одна – проиграла. Как все, кто по одному.
Перед ней сидела не соперница. И не угроза даже. Перед ней сидела такая же обездоленная, каких Глеб велел ей собирать по всему краю, – та, кого венец обобрал и бросил одну. Только эта была с когтями, с ядом, с сетью не хуже зориной. Оттого и дороже всех прочих, и опаснее.
– Стало быть, мы обе тонем, – сказала Ольга медленно. – И обе от одной руки.
– Выходит, так, – сказала Эльжбета, глядя на неё в упор. – И вот теперь, Зорина, самое занятное. Ты сидишь тут над своими нитками и что-то плетёшь – не отпирайся, я вижу бумаги, я вижу твоё лицо, ты не тонешь покорно, ты дёргаешься, значит, за что-то держишься. Ты что-то затеяла. Ради своего мальчишки, не ради, всё равно – затеяла. И я пришла спросить прямо, потому что вилять нам обеим некогда. – Она наклонилась ближе, и от неё пахнуло дорогими духами и опасностью. – Что ты плетёшь, Ольга Зорина? И есть ли в твоей паутине место для той, у кого свои счёты к Голицким и свои когти, ещё не все вырванные? Или мне идти топиться в одиночку – и, может, по дороге, чтоб не так обидно, шепнуть орденским, что там у Зориных за бумаги на столе?
Выдать или связаться. Кнут и ласка разом легли на стол между двумя женщинами в стынущей комнате. Эльжбета всегда так: сперва нож, потом дружбу. А отвечать надо было тотчас, без раздумья, и от ответа зависело всё – и сеть, и Глебова война, и её собственная голова.
***
Ольга ответила не сразу и не тем, чего Эльжбета ждала. Ножа она не испугалась, за протянутую руку хвататься не кинулась. Она откинулась в кресле, устало и спокойно, и поглядела на гостью так, как глядела на всякого, кого надо было прочесть насквозь.
– Нож убери, Эльжбета, – сказала она. – Он тупой. Ты им не пырнёшь, а если и пырнёшь – себе же в живот. Давай посчитаем вслух, раз времени мало. Пойдёшь ты к орденским, шепнёшь про мои бумаги. Меня утопят – верно. А ты? Ты как была хищница без когтей, приживалка при голицынском столе, так и останешься, только уже без единой живой души, к кому можно прийти, потому что последнюю, кто тебе ровня, ты сама и потопила. Ты не грозить пришла, милая. Грозить тебе нечем и незачем. Ты пришла проситься. Только гордость велит сперва показать зубы, чтоб не так стыдно было после протягивать лапу. Я это понимаю. Я бы, может, и сама так вошла. Так вот: зубы я увидела. Убери их. И давай о деле.
Долгую минуту Эльжбета молчала, и по лицу её прошла злость – раскусили, – а следом, против воли, проступило уважение, какое хищник питает к хищнику половчее.
– А ты и вправду не тонешь, – сказала она наконец, тихо, уже без игры. – Ты дерёшься. – Она усмехнулась, и усмешка вышла усталая, живая. – Ладно, Зорина. Твоя взяла, показала мне мой же блеф. Прошусь. Слышишь? Прошусь. Мне некуда больше. Год назад я бы удавилась прежде, чем пойти на поклон к тебе, а нынче пришла и прошусь, потому что одна я – ноль, а Голицким я хочу в глотку вцепиться так, что ночами не сплю. Возьми меня в своё дело. Что ты там плетёшь.
– Возьму, – сказала Ольга. – Не из жалости и не из веры – верить тебе, Эльжбета, было бы глупостью, а я не дура. Возьму по расчёту, потому что ты мне полезна, а я тебе. Ты кошка, ты и укусишь, коли выгодно станет; так вот я тебя привяжу не любовью и не клятвой, а тем же, чем нас всех держит враг, – общим горлом, до которого мы дотянемся только вместе. Голицкие и то гладкое, что за ними, жмут нас обеих. Порознь мы обе покойницы – ты уже почти, я на очереди. А вместе... – Ольга подалась вперёд, и в глазах её зажёгся тот холодный зоринский огонь, за который её любил Глеб. – Вместе мы то, чего они не считают в своих раскладах. Слушай, что я плету, раз входишь. Есть на севере человек, за которым они гоняются пуще, чем за всеми нами. У него есть то, что им нужно до зарезу и чего они силой взять не могут, – а стало быть, покуда он жив и не сдаётся, у них в самой середине торчит заноза, вокруг которой можно всё собрать. Я собираю. Всех, кого они разорили и бросили порознь, – рода, изгоев, обиженных, у кого ещё остались зубы да ненависть. По одному мы ничто. В узле – сила. Ты, с твоими когтями, с твоими ушами при дворе, с твоим ядом – ты в этот узел не последняя нить. Может, одна из первых.
Эльжбета слушала, и хищное любопытство в ней разгоралось, вытесняя усталость.
– Кто он, этот твой северный человек? – спросила она, и Ольга услышала в вопросе не праздность, а тот самый нюх, что делал Эльжбету опасной. – Калитин? Твой списанный мальчишка? – Она сузила глаза. – Погоди. Что у него такого, чего венец не может взять силой? Я его знала, Ольга. Обычный был боярич, ну, лекарь от бога, ну, дерзкий. А теперь за ним гоняется венец, жгут его именем Зориных, и ты, умница, тонешь. Что в нём? Что он такое?
И тут Ольга придержала руку. Она поняла разом, что Эльжбету в этот дом привело не только загнанное её положение и не только счёты к Голицким, а ещё и это – жгучее, давнее, неутолённое любопытство к Глебу, к тому, чем он стал; тот же нюх на его тайную суть, что был у Эльжбеты всегда и что теперь, когда суть эта сделалась смертельно важной, разгорелся в ней страстью. И отдавать ей эту суть было нельзя. Не потому, что Ольга не верила, – хотя и не верила, – а потому, что тайна Глеба была не Ольгина, чтоб ею платить, и потому, что человек, который знает про запертый Источник и про запретную Печать, стоит на рынке венца дороже любого рода, и любопытная Эльжбета, узнав, стала бы вдвое опаснее для всех, начиная с самого Глеба.
– Он – ключ, – сказала Ольга ровно, отдавая ровно столько, сколько нужно было, чтоб связать, и ни зерном больше. – От двери, которую венец двенадцать лет мечтает отпереть и не может без него. Больше тебе знать пока незачем, и не проси – не для того я тайну берегла всю зиму, чтоб выложить её той, кому вчера показала бы дверь. Хочешь в дело – входи на том, что дают. Дорастёшь до доверия – дорастёшь и до остального. Так у нас там заведено, у северного человека: доверие не дарят, его выслуживают. Я и то не всё про него знаю.
Эльжбета молчала, и по лицу её было видно, как расчёт, хоть и нехотя, перемогает уязвлённое любопытство.
– Ишь, – сказала она наконец. – Стережёшь его, как своё. – По лицу её прошла тень – старая, не названная линия меж ними двумя и одним, кого тут не было, – и кольнула обеих. – Ну и стереги. Мне до твоего ключа дела нет, покуда он далеко и покуда через него я дотянусь до Голицких. Мне Голицкие нужны, Зорина, не северные сказки. Дашь мне их – и я твоя, на срок этой войны, честно, по-хищному: покуда наш общий враг жив, я в спину не ударю, невыгодно. А как сдохнет – там поглядим, я обещать вечной дружбы не мастерица, врать не стану.
– Честнее не бывает, – сказала Ольга, и это была правда: наёмник, что прямо говорит цену и срок, надёжнее друга, что клянётся даром. – На том и сойдёмся. Покуда враг жив – мы вместе. Твои когти, мои нити. И вот тебе первое, чем докажешь, что не блефовала про уши при дворе. Мне нужно время. Орденская повестка меня удавит через неделю-другую, а мне надо месяцы. Спутай им карты. Ты знаешь, кто в приказе берёт и на ком что висит; найди, чем зацепить того, кто гонит дело Зориных, чтоб оно легло под сукно на всю весну. Сможешь – значит, ты и вправду то, за что себя выдаёшь. Не сможешь – значит, ты и вправду приживалка, и разговор наш пустой.