Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Одна рука.

– Одна. Я её знаю лучше, чем свою. – Он помолчал. – Я вам по весне сказал, что над кольцом есть тень. Я тогда не мог сказать, отчего я в этом уверен, потому что не хотел отдавать даром. Нынче отдаю: я в этом уверен оттого, что за сорок лет у бумаги не переменился почерк. Люди столько не служат, Глеб Андреич. Люди столько даже не живут в чине.

Глеб взял листы и сложил их вчетверо.

– Вы это понимали по весне.

– Я это понимал в девяносто третьем, – сказал ходок. – И оттого двенадцать лет спал при свече.

Глеб встал, отодвинув скамью.

Он подошёл к двери, вынул из скобы дужку замка и положил замок на стол, рядом со свечой.

Ходок посмотрел на замок.

Он смотрел на него довольно долго.

– Не надо, – сказал он.

– Дверь отперта, – сказал Глеб. – Ворота отопрут по слову. Хотите – утром, хотите – нынче.

– Не надо, Глеб Андреич.

– Отчего?

– Оттого, что вы прекрасно знаете отчего. – Ходок положил ладонь на замок и не поднял его. – Я по весне сам вам объяснил, где мне живётся: там, где я нужен. Нужному живётся дольше. У вас я был нужен семь месяцев, и я не жалуюсь, меня кормили и давали свечи. А за воротами я нынче не нужен никому во всём свете, и всякий, кто меня узнает, узнает заодно, что за меня ему ничего не будет.

– Верно.

– Оставьте меня в клети, – сказал ходок. – Я буду сидеть даром. Я вам ещё сгожусь: я помню то, чего в бумаге не будет никогда, потому что оно не пишется. Я вам буду отвечать на вопросы до самой весны.

– Нечем платить, – сказал Глеб.

– За меня не надо платить. Я же сказал: даром.

– Даром не выходит. – Глеб оперся рукой о стол. – Клеть топится. Дрова возят с гати, а на гати нынче стоят двое и мёрзнут. Хлеб куплен на девять дней Захаровыми деньгами, которые он четвёртый год складывал на избу. Захар вам носит и не глядит в глаза, а мог бы в это время носить в землянки, где четыреста человек и восемь баб на сносях. – Он выпрямился. – Вы у меня расход без прихода. Вы сами это слово сказали. Я его только повторил вслух.

Ходок сидел, держа руку на замке.

– Это моя арифметика, – сказал он.

– Ваша, – сказал Глеб. – Я в ней ничего не менял. Я просто сказал её вслух, при вас.

– Знаете, чем вы от них отличаетесь? – Ходок поднял голову, и в первый раз за семь месяцев в его голосе стало слышно живое. – Они бы меня удавили ночью и не объяснили. А вы объясните, и объясните верно, и выйдет то же самое, только я после буду идти по дороге и сам с собой соглашаться. Это хуже.

– Знаю, – сказал Глеб. – Я это и делаю.

Ходок кивнул.

Он снял руку с замка, встал, оправил кафтан и сделался опять любезен.

– Тогда нынче, – сказал он. – По светлому не пойду, по светлому меня видно с большака. Пойду в ночь.

***

Марфа собрала ему хлеба на три дня, сала кусок и луковицу, и всё это завязала в тряпицу, и завязала туго, потому что развязать узел – работа, а работа греет.

Стужин вынес старый тулуп, в котором прошлой зимой ходил Гришка.

Ходок тулуп взял, а на тряпицу поглядел.

– Запишите за мной, – сказал он.

– Чего?

– Хлеб, сало и лук, – сказал ходок. – И тулуп. И семь месяцев постою, по копейке в день, как берут с воза на постоялом. – Он застегнулся. – Я не люблю даром. Даром берёт тот, кто не собирается отдавать, а я не хочу выходить отсюда должником, у которого нет счёта. Пусть будет счёт.

– Артём, – сказал Глеб. – Впиши.

Артём вписал на месте, стоя, положив бумагу на воротный столб, и прочёл вслух, и ходок выслушал и сказал: «Верно, только постой считайте с двадцать третьего мая, я пришёл в ночь».

Артём поправил число.

Ворота отворили в одну створку, потому что вторая примёрзла.

Ходок шагнул за порог и там обернулся.

– Глеб Андреич.

– Ну.

– Вторая неделя по Крещении, – сказал он. – Ежели вы к тому времени будете живы и у вас будет кому глядеть, поставьте человека у почтовой конторы в губернии. Не у правления, а у конторы, и не приказного, а бабу с товаром, чтоб стояла три дня. Рука приходит в контору сама.

– Отчего сама?

– Оттого, что она не боится, – сказал ходок. – Она сорок лет не боится. И вот на этом её однажды и возьмут.

Он поклонился, не снимая шапки, и пошёл.

Глеб стоял у калитки и глядел ему вслед.

Ходок шёл по большаку ровно и не оглядывался, и на снегу за ним оставались следы – глубокие, человеческие, оттого что весу в нём было пудов пять, и он проваливался.

Он дошёл до гребня, и там его стало видно на светлом небе целиком, маленького и чёрного, с узелком в руке.

После гребень его срезал по пояс.

После по плечи.

Ефимка сидел на вышке и глядел, пока не пропал узелок.

– Барин, – сказал он вниз. – Ушёл.

– Слезай, – сказал Глеб. – Мёрзнешь.

Он взялся за створ, чтоб затворить, и в этот час у него стукнуло в ноге.

В правой, мёртвой, ниже колена, там, где с апреля не было ни боли, ни холода, ни жара, ни щекотки, где Свиридов колол иглой в четырёх местах при двух свидетелях и записал: чувствительность отсутствует полностью.

Стукнуло один раз, глухо и глубоко, как стучат снизу в пол.

Глеб постоял, держась за створ.

После нагнулся, взял горсть снега, растёр в ладони и приложил к тому месту.

Ничего.

Он выпрямился и посмотрел вниз, себе под ноги, на утоптанный двор, под которым лежала земля, и под землёй лежал подпол, и под подполом лежала черта, и под чертой было то, о чём на дворе не говорили вслух с сентября.

– Стужин, – сказал он. – Затворяй. И скажи Аглае, чтоб не ложилась.

***

Фалалеева рука заживала худо.

Глеб развязал её при свечах в горнице, снял полотно и увидел то, что ожидал увидеть третьи сутки: по нижнему шву, от локтя на две ладони, кожа была натянута и лоснилась, и под ней стояло.

– Больно?

– Терпимо.

– Я не спрашиваю, терпимо ли. Я спрашиваю, больно ли.

– Дёргает, – сказал Фалалей. – С полуночи дёргает и в подмышке отдаёт.

– Ложись.

Он резал по старому шву, распустив четыре стежка, и оттуда пошло, и пошло много, и Марфа подставила таз, и Фалалей лежал на лавке лицом в стену и держался здоровой рукой за ножку.

– Терпи.

– Я терплю.

– Ты не терпи молча, ты ругайся, – сказал Глеб. – От молчания у тебя жила напрягается, и мне под неё лезть неудобно.

Фалалей выругался, коротко и по-орденски, и Марфа перекрестилась и не ушла.

Промыли, заложили, перевязали заново.

Глеб вытер руки и сел, и посидел, положив локти на колени.

– Ты в ночь не встанешь, – сказал он. – Ни в дозор, ни к воротам.

– Встану.

– Не встанешь. У тебя нынче в руке война поважнее нашей.

– А ты? – сказал Фалалей в стену. – Ты сколько не спал?

– Я считаю не так, как ты.

– Оно и видно.

***

Ночью в горнице сошлись пятеро, и Глеб велел затворить дверь, а Ваньку выставил, и Ванька ушёл обиженно и сел под дверью на пол, и все это знали и никто его не согнал.

Ольга сидела у стола, Аглая на скамье под окном, Таисья у печи, Стужин стоял, потому что сидеть не мог с сентября: спина.

– Говори, – сказала Ольга.

– Внизу шевельнулось, – сказал Глеб. – Черту тянет с той стороны, чего с сентября не было. Осколок теплее на волос. Гладкий три ночи назад стоял у ворот и щупал не ворота, а низ. – Он положил ладони на стол. – Я это складываю в одно и говорю вам, как сказал бы у постели: у больного началось.

– И что делает лекарь, когда началось? – сказала Аглая.

– Идёт и глядит.

– А не ждёт до утра.

– До утра ждут, когда знают болезнь, – сказал Глеб. – Я эту не знаю. Я про неё знаю одно: она меня в июле выпила на двадцать лет за одну ночь, и я тогда ушёл своими ногами только оттого, что взошло солнце.

Стужин переступил.

– Стало быть, вниз, – сказал он.

– Вниз.

– Один?

Глеб помолчал.

Он посидел, глядя на свои руки, и все ждали, и Аглая ждала внимательнее прочих, потому что она четвёртый месяц слушала не слова.

1649
{"b":"982732","o":1}