– Одна рука.
– Одна. Я её знаю лучше, чем свою. – Он помолчал. – Я вам по весне сказал, что над кольцом есть тень. Я тогда не мог сказать, отчего я в этом уверен, потому что не хотел отдавать даром. Нынче отдаю: я в этом уверен оттого, что за сорок лет у бумаги не переменился почерк. Люди столько не служат, Глеб Андреич. Люди столько даже не живут в чине.
Глеб взял листы и сложил их вчетверо.
– Вы это понимали по весне.
– Я это понимал в девяносто третьем, – сказал ходок. – И оттого двенадцать лет спал при свече.
Глеб встал, отодвинув скамью.
Он подошёл к двери, вынул из скобы дужку замка и положил замок на стол, рядом со свечой.
Ходок посмотрел на замок.
Он смотрел на него довольно долго.
– Не надо, – сказал он.
– Дверь отперта, – сказал Глеб. – Ворота отопрут по слову. Хотите – утром, хотите – нынче.
– Не надо, Глеб Андреич.
– Отчего?
– Оттого, что вы прекрасно знаете отчего. – Ходок положил ладонь на замок и не поднял его. – Я по весне сам вам объяснил, где мне живётся: там, где я нужен. Нужному живётся дольше. У вас я был нужен семь месяцев, и я не жалуюсь, меня кормили и давали свечи. А за воротами я нынче не нужен никому во всём свете, и всякий, кто меня узнает, узнает заодно, что за меня ему ничего не будет.
– Верно.
– Оставьте меня в клети, – сказал ходок. – Я буду сидеть даром. Я вам ещё сгожусь: я помню то, чего в бумаге не будет никогда, потому что оно не пишется. Я вам буду отвечать на вопросы до самой весны.
– Нечем платить, – сказал Глеб.
– За меня не надо платить. Я же сказал: даром.
– Даром не выходит. – Глеб оперся рукой о стол. – Клеть топится. Дрова возят с гати, а на гати нынче стоят двое и мёрзнут. Хлеб куплен на девять дней Захаровыми деньгами, которые он четвёртый год складывал на избу. Захар вам носит и не глядит в глаза, а мог бы в это время носить в землянки, где четыреста человек и восемь баб на сносях. – Он выпрямился. – Вы у меня расход без прихода. Вы сами это слово сказали. Я его только повторил вслух.
Ходок сидел, держа руку на замке.
– Это моя арифметика, – сказал он.
– Ваша, – сказал Глеб. – Я в ней ничего не менял. Я просто сказал её вслух, при вас.
– Знаете, чем вы от них отличаетесь? – Ходок поднял голову, и в первый раз за семь месяцев в его голосе стало слышно живое. – Они бы меня удавили ночью и не объяснили. А вы объясните, и объясните верно, и выйдет то же самое, только я после буду идти по дороге и сам с собой соглашаться. Это хуже.
– Знаю, – сказал Глеб. – Я это и делаю.
Ходок кивнул.
Он снял руку с замка, встал, оправил кафтан и сделался опять любезен.
– Тогда нынче, – сказал он. – По светлому не пойду, по светлому меня видно с большака. Пойду в ночь.
***
Марфа собрала ему хлеба на три дня, сала кусок и луковицу, и всё это завязала в тряпицу, и завязала туго, потому что развязать узел – работа, а работа греет.
Стужин вынес старый тулуп, в котором прошлой зимой ходил Гришка.
Ходок тулуп взял, а на тряпицу поглядел.
– Запишите за мной, – сказал он.
– Чего?
– Хлеб, сало и лук, – сказал ходок. – И тулуп. И семь месяцев постою, по копейке в день, как берут с воза на постоялом. – Он застегнулся. – Я не люблю даром. Даром берёт тот, кто не собирается отдавать, а я не хочу выходить отсюда должником, у которого нет счёта. Пусть будет счёт.
– Артём, – сказал Глеб. – Впиши.
Артём вписал на месте, стоя, положив бумагу на воротный столб, и прочёл вслух, и ходок выслушал и сказал: «Верно, только постой считайте с двадцать третьего мая, я пришёл в ночь».
Артём поправил число.
Ворота отворили в одну створку, потому что вторая примёрзла.
Ходок шагнул за порог и там обернулся.
– Глеб Андреич.
– Ну.
– Вторая неделя по Крещении, – сказал он. – Ежели вы к тому времени будете живы и у вас будет кому глядеть, поставьте человека у почтовой конторы в губернии. Не у правления, а у конторы, и не приказного, а бабу с товаром, чтоб стояла три дня. Рука приходит в контору сама.
– Отчего сама?
– Оттого, что она не боится, – сказал ходок. – Она сорок лет не боится. И вот на этом её однажды и возьмут.
Он поклонился, не снимая шапки, и пошёл.
Глеб стоял у калитки и глядел ему вслед.
Ходок шёл по большаку ровно и не оглядывался, и на снегу за ним оставались следы – глубокие, человеческие, оттого что весу в нём было пудов пять, и он проваливался.
Он дошёл до гребня, и там его стало видно на светлом небе целиком, маленького и чёрного, с узелком в руке.
После гребень его срезал по пояс.
После по плечи.
Ефимка сидел на вышке и глядел, пока не пропал узелок.
– Барин, – сказал он вниз. – Ушёл.
– Слезай, – сказал Глеб. – Мёрзнешь.
Он взялся за створ, чтоб затворить, и в этот час у него стукнуло в ноге.
В правой, мёртвой, ниже колена, там, где с апреля не было ни боли, ни холода, ни жара, ни щекотки, где Свиридов колол иглой в четырёх местах при двух свидетелях и записал: чувствительность отсутствует полностью.
Стукнуло один раз, глухо и глубоко, как стучат снизу в пол.
Глеб постоял, держась за створ.
После нагнулся, взял горсть снега, растёр в ладони и приложил к тому месту.
Ничего.
Он выпрямился и посмотрел вниз, себе под ноги, на утоптанный двор, под которым лежала земля, и под землёй лежал подпол, и под подполом лежала черта, и под чертой было то, о чём на дворе не говорили вслух с сентября.
– Стужин, – сказал он. – Затворяй. И скажи Аглае, чтоб не ложилась.
***
Фалалеева рука заживала худо.
Глеб развязал её при свечах в горнице, снял полотно и увидел то, что ожидал увидеть третьи сутки: по нижнему шву, от локтя на две ладони, кожа была натянута и лоснилась, и под ней стояло.
– Больно?
– Терпимо.
– Я не спрашиваю, терпимо ли. Я спрашиваю, больно ли.
– Дёргает, – сказал Фалалей. – С полуночи дёргает и в подмышке отдаёт.
– Ложись.
Он резал по старому шву, распустив четыре стежка, и оттуда пошло, и пошло много, и Марфа подставила таз, и Фалалей лежал на лавке лицом в стену и держался здоровой рукой за ножку.
– Терпи.
– Я терплю.
– Ты не терпи молча, ты ругайся, – сказал Глеб. – От молчания у тебя жила напрягается, и мне под неё лезть неудобно.
Фалалей выругался, коротко и по-орденски, и Марфа перекрестилась и не ушла.
Промыли, заложили, перевязали заново.
Глеб вытер руки и сел, и посидел, положив локти на колени.
– Ты в ночь не встанешь, – сказал он. – Ни в дозор, ни к воротам.
– Встану.
– Не встанешь. У тебя нынче в руке война поважнее нашей.
– А ты? – сказал Фалалей в стену. – Ты сколько не спал?
– Я считаю не так, как ты.
– Оно и видно.
***
Ночью в горнице сошлись пятеро, и Глеб велел затворить дверь, а Ваньку выставил, и Ванька ушёл обиженно и сел под дверью на пол, и все это знали и никто его не согнал.
Ольга сидела у стола, Аглая на скамье под окном, Таисья у печи, Стужин стоял, потому что сидеть не мог с сентября: спина.
– Говори, – сказала Ольга.
– Внизу шевельнулось, – сказал Глеб. – Черту тянет с той стороны, чего с сентября не было. Осколок теплее на волос. Гладкий три ночи назад стоял у ворот и щупал не ворота, а низ. – Он положил ладони на стол. – Я это складываю в одно и говорю вам, как сказал бы у постели: у больного началось.
– И что делает лекарь, когда началось? – сказала Аглая.
– Идёт и глядит.
– А не ждёт до утра.
– До утра ждут, когда знают болезнь, – сказал Глеб. – Я эту не знаю. Я про неё знаю одно: она меня в июле выпила на двадцать лет за одну ночь, и я тогда ушёл своими ногами только оттого, что взошло солнце.
Стужин переступил.
– Стало быть, вниз, – сказал он.
– Вниз.
– Один?
Глеб помолчал.
Он посидел, глядя на свои руки, и все ждали, и Аглая ждала внимательнее прочих, потому что она четвёртый месяц слушала не слова.