– На то же, на что тебе хлеб.
Захар посмотрел на дверь, на пыль, на свои руки.
– Барин, – сказал он. – Ты нынче не пугай.
– Я не пугаю. Я говорю, что вижу.
– Оно и хуже.
Глеб велел обмести полосу и не трогать её больше, и велел Стужину поставить дозор так, чтоб от ограды до людей было не меньше десяти шагов, и чтоб никто не спал у северной стены.
Землянки на выгоне стояли ниже и дальше, и там спали четыреста человек, и через них он прошёл ночью и никого не тронул.
Про это на дворе говорили весь день.
Говорили не про руку и не про засов – про то, что собаки не залаяли.
Ванька подошёл в полдень, стал в двух шагах и глядел, пока Глеб не поднял голову.
– Ну?
– Вы с третьего часу ночи на ногах, – сказал Ванька. – Я считаю.
– Считай.
– Я и считаю. Девятый час.
– Хорошо, – сказал Глеб. – Скажи Марфе, чтоб дала мне щей.
Ванька ушёл и вернулся с Марфой, и Марфа стояла над ним, пока он не доел.
***
В третьем часу пополудни он спустился в подпол.
Творило подняли Захар и Стужин, и Стужин остался наверху с топором, как повелось с сентября, и это не обсуждалось.
Внизу было темно, сухо и холодно, и пахло землёй и старым деревом.
Свеча горела ровно.
Глеб прошёл к северо-западному углу, где нижний венец уходит в земляную стену, и стал на здоровое колено, и мёртвую ногу вытянул вбок, потому что она не гнулась.
Черта лежала под рукой.
Её нельзя было увидеть, и он никогда её не видел, и всякий раз, кладя ладонь, узнавал одно и то же: она натянута.
Как жила у человека под пальцем натянута – так же.
– Ну? – сказала Аглая сверху, с четвёртой ступени.
– Стоит.
– А тянет?
Глеб держал ладонь и молчал.
Тянуло.
Не сильно, не рывком, а так, как тянет вода за ногу на переправе, когда стоишь по колено и думаешь, что стоишь твёрдо.
– Тянет, – сказал он. – С той стороны.
– С сентября тянуло?
– С сентября не тянуло.
Аглая сошла ещё на ступень и села на неё, подобрав тулуп.
– Тебя с сентября не звали, – сказала она.
– Не звали.
– Позовут.
Он снял руку и сел на пятку, и посветил свечой в угол, где в земле было гнездо.
Гнездо было выдолблено в мёрзлом грунте и заложено плахой, и под плахой лежал осколок.
Он лежал там с апреля.
по весне он горел так, что на нём можно было читать письмо, и на этот свет со всего уезда шло мёртвое.
Нынче это был уголёк.
Серый, шершавый, в палец длиной, и в самой середине его сидела красная точка, и точка эта была не больше, чем в остывающей головне под утро.
Глеб поднёс ладонь и не коснулся.
Тепло было.
Тепла было ровно столько, сколько бывает от чужой руки через рукав, и оно шло не наружу, а как будто вбок и вниз.
– Он теплее, чем в ноябре, – сказал Глеб.
– Много?
– На волос.
– Волос – это тоже мера, – сказала Аглая. – У тебя все меры на волос, оттого ты и живой ещё.
Он положил плаху обратно, и заровнял землю ладонью, и встал, взявшись за венец.
Наверху Стужин отступил от творила, не опуская топора.
***
Ходока держали в клети при конюшне.
Клеть была рубленая, в два наката, с одним окошком в ладонь, и внутри стояли лежанка, стол, скамья, ведро, и на столе горела сальная свеча, потому что света от окошка не хватало и на полдень.
Свечи ему давали.
За семь месяцев он не сказал ни одного дурного слова и ни разу не крикнул, и Захар, носивший ему еду, говорил про него: «обходительный, аж тошно».
Глеб пришёл к нему в сумерках, с фонарём, и сел на скамью.
Ходок отложил ложку и вытер рот.
– Добрый вечер, Глеб Андреич.
– Добрый.
– Вы пришли сказать, что я кончился.
Глеб поставил фонарь на стол.
– Отчего вы так решили?
– Оттого, что Захар со вчерашнего не глядит мне в глаза, – сказал ходок. – Он мне семь месяцев глядел. Он мужик простой: пока я чего-то стою, я для него вещь опасная, а вещь опасную разглядывают. А как перестал стоить – стал никто, а на никого глядеть неловко. – Он сложил руки на столе. – И ещё оттого, что у вас третьего дня приезжал казённый медик, и уехал не сюда, а к губернии, и его на дворе провожали всем миром. Стало быть, бумага пошла. А как бумага пошла, я расход.
– Вы всегда договариваете за меня, – сказал Глеб.
– Я договариваю за всех. Это моё ремесло и есть.
Глеб молчал.
Ходок посидел, сцепив пальцы, и сам продолжил, потому что молчания не любил.
– Считайте вслух, я поправлю, – сказал он. – Покуда я один помнил счета, я стоил дорого. Я стоил тем, что во всём свете эта книга была в одной голове. Голову можно продать, купить, спрятать, убить. С головой всегда есть дело. – Он развёл ладони. – А нынче то, что было у меня в голове, переписано в шесть рук, лежит в четырёх местах и в описи у обители, и вписано за нумером в реестр в двух присутствиях. Оно больше не в голове. Оно в бумаге.
– В бумаге.
– Вы понимаете, что это значит для меня? – Ходок сказал это спокойно, и от спокойствия было хуже. – Меня всю зиму искали вполсилы. Вы это знаете, я вам это сам говорил по весне. Мёртвых ищут вполсилы. А нынче искать станут не меня, а того, кто ещё может сказать, откуда взялась бумага. Ежели меня найдут, я не товар и не свидетель, я неудобство. Неудобство не выкупают. Его убирают в одну ночь и без счёта.
– Вы сами эту работу делали.
– Двенадцать лет, – сказал ходок. – Жильцов убирает отыгравшие руки. Это моя строка, я её не отрекаюсь. – Он повёл плечом. – Оттого я и знаю, как это делается, и знаю, что оно недорого стоит.
Дверь скрипнула.
Таисья вошла и стала у косяка, не садясь, и не поздоровалась.
Ходок ей поклонился сидя.
– Спроси, – сказала она Глебу.
– Сама спроси.
Таисья шагнула к столу.
– Дунька, – сказала она. – Дочь Степанова. Ей нынче двадцать семь лет. Ей отец много лет служил за одно слово: жива. Слово ему говорили трижды в год, на Пасху, на Спаса и на Рождество. – Она положила руку на стол. – Она у тебя в столбцах есть?
Ходок помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтоб перелистнуть в памяти.
– Женский пол на содержании – столбец девятый, – сказал он. – По юрьевецкой части за годы расхода на женский пол ни одного. Ни рубля, ни полтины, ни на харчи, ни на постой, ни на погребение.
– Ни на погребение, – сказала Таисья.
– Ни на погребение.
Таисья постояла и вышла, и дверь за ней хлопнула, и в клети стало слышно, как в конюшне переступает лошадь.
– Ей платили словом, – сказал ходок в стол. – Слово в столбец не пишут. Оно ничего не стоит, и оттого его дают вволю. – Он поднял глаза. – Я вам это говорю без торга, Глеб Андреич. Мне за это нечего просить.
Глеб сидел, положив руки на колени, и глядел на свечу.
– Он в декабре пойдёт за жалованьем, – сказал он. – И за словом.
– Пойдёт.
– Я ему скажу.
– Скажите, – сказал ходок. – Только не нынче. Нынче он вам ещё нужен.
– Он мне нужен, – сказал Глеб. – И оттого не нынче. Это вы верно посчитали, и мне от этого нехорошо.
– Вам оттого нехорошо, что вы посчитали то же самое прежде меня.
Глеб не ответил.
Ходок пододвинул к нему через стол четыре листа, исписанных мелко и без помарок.
– Тут остальное, – сказал он. – Всё, что я держал сверх отданного. Столбцы по четырём домам с семьдесят девятого года: кто ходит, с какого году, кому счёт, чьей рукой заверено. Возьмите, я не торгуюсь.
– Отчего даром?
– Оттого, что за это уже не заплатят, а сжечь жалко. – Ходок усмехнулся одним углом рта. – И оттого, что в этих столбцах есть одна вещь, которую вы иначе не разглядите, а я её двенадцать лет разглядывал.
– Говорите.
– Расход по этим четырём домам идёт всякий год в одну и ту же неделю, – сказал ходок. – Вторая неделя по Крещении. С семьдесят девятого года по нынешний. Сумма менялась, дома менялись, приказные менялись, у меня над головой сменилось четверо. – Он постучал ногтем по листу. – А рука не менялась.