Он снял руки и сел на пятку.
Черта под полом лежала натянутая и ровная, и тянуть перестало.
Тянуть перестало впервые с сентября.
– Держит, – сказал Глеб.
– Он тебе сказал, что будет держать? – спросила Аглая.
– Он мне сказал своё имя, – сказал Глеб. – Это больше.
Наверху Мисаил сел на приступок, положил лист на колени и долго его разглаживал ладонью, хотя лист был гладкий.
– Боярин, – сказал он. – Я после этого не смогу читать помянник.
– Сможете.
– Не смогу.
– Сможете, – сказал Глеб. – Вы его будете читать хуже, чем прежде, и оттого вернее. Я двадцать лет не могу щупать чужой живот, не думая о том, что под пальцами человек, а не работа. Работать это не мешает.
Мисаил посмотрел на него.
– Ты юн, – сказал он.
– Я не юн, – ответил Глеб. – Мне по бумаге шестьдесят пять, и бумага казённая.
***
Кузьма вернулся со съезда десятого декабря к вечеру, и вернулся не один: с ним ехали двое воронцовских верховых, и они довезли его до гребня, повернули и ушли, не заезжая.
Он слез с телеги сам и пошёл через двор, и все побросали работу.
Пустой рукав у него был подоткнут за пояс, и правая скула была разбита и заплыла, и он на неё не жаловался.
– Ну, – сказал Стужин.
– Съезд был, – сказал Кузьма. – Восьмого, в Никольском, в доме предводителя. Сорок два человека по списку, приехало двадцать девять.
– Говори по порядку, – сказал Глеб. – Сядь сперва.
– Я сидя не смогу.
Он рассказал стоя, посреди двора, при всех, потому что все и так сошлись.
Их не хотели пускать.
Кузьму с никольским попом продержали в сенях два часа, и лакей сказал, что дворовых на съезд не пускают, и это была правда.
Потом вышел воронцовский управляющий, тот самый, что брал у Глеба седьмой раздел под расписку, и провёл их не в залу, а в буфетную, и сказал: жди.
– И я ждал, – сказал Кузьма. – До третьего часу. Они там кричали.
– Про что кричали?
– Про дороги, – сказал Кузьма. – Мятлевский говорил, что съезд незаконный, потому что перенесён из губернии, и что бумаги, которые тут читают, неизвестного происхождения, и что надобно всё отложить до весны и снестись с правлением. И его слушали, барин. Его хорошо слушали. Он говорил складно, и он был там свой, а бумага была чужая.
– А после?
– А после управляющий отворил дверь в буфетную и сказал: заходи.
Кузьма помолчал.
– Я вошёл и стал в дверях, – сказал он. – Их двадцать девять, все сидят, я один стою. И я вынул рукав из-за пояса и держу его вот так, за конец, чтоб висел. И молчу.
– Долго?
– Покуда не перестали, – сказал Кузьма. – Оно быстро вышло. Их же двадцать девять, и всякий сперва глядит на рукав, а после на соседа – видал ли сосед, как он глядел на рукав. Вот на этом они и замолчали.
– А после?
– А после я сказал, как ты велел. Не про Увядание, не про орден и не про твой свод. – Кузьма перевёл дух. – Я сказал: меня зовут Кузьма, я дворовый боярыни Зориной, в феврале я вёз ей весть, и меня за это на дороге положили и ездили по мне верхом, и руку мне отняли уже тут, на дворе, потому что она была не рука. И тот, кто по мне ездил, нынче служит там же, где служил, и я его назову по имени, ежели кто спросит.
– Спросили?
– Спросил один, – сказал Кузьма. – Стрешнев. Молодой, лет двадцати трёх. Он встал и спросил имя, и я назвал, и в зале сделалось тихо, потому что этот человек у мятлевских в приказчиках и его там знали трое.
Стужин крякнул.
– И вопрос поставили, – сказал Кузьма. – Не мой вопрос, ихний. Воронцовский управляющий встал и попросил внести в протокол: спрошено о причинах повсеместного погасания печать-камней и недорода, ответа от правления не имеется. Секретарь записал. Я стоял и глядел, как он пишет.
– Записал при всех?
– При всех, – сказал Кузьма. – И прочёл вслух, как у них положено, и семнадцать человек не возразили, а двенадцать возразили. Стало быть, семнадцать.
Глеб стоял и молчал.
– Барин, – сказал Кузьма. – Ты чего?
– Ничего, – сказал Глеб. – Скула у тебя откуда?
– Скула на обратном пути, – сказал Кузьма и усмехнулся половиной рта. – У въезда в Никольское. Двое верхами, спросили, не я ли давеча в дверях стоял. Я сказал, что я. Ну и вот.
– Один удар?
– Один. Второй не успели, попу мужики подсобили. – Он потрогал скулу. – Барин, я не за этим. Ты слушай главное. В Никольском на постоялом со вчерашнего стоят чужие.
– Сколько?
– На постоялом двадцать два. Ещё сколько-то в Гарях у кабатчика, и ещё, говорят, на Устье. Не орденские, барин. В мирском, на своих лошадях, при них обоз и лошадей больше, чем людей. И с ними приказный.
– С бумагой?
– С бумагой, – сказал Кузьма. – Я эту бумагу видал у моста через Ситку в ноябре. О поимке беглых из поражённых уездов.
***
Совет собрали не в горнице, а на дворе, потому что в горницу все не вошли бы.
Стояли: Стужин, Кузьма, Захар, Артём, Таисья, Аглая, Ольга, Марфа, Фалалей с рукой на перевязи, Мисаил, Тишка, Степан у коновязи, Гурьян, и в третьем ряду – четверо мужиков с выгона, которых Глеб позвал нарочно.
– Считаю вслух, – сказал Глеб. – Поправляйте.
Он говорил недолго.
Их полторы сотни или около того, и они не станут ждать, покуда съездовская запись дойдёт до губернии, потому что запись уже пошла и остановить её можно только одним способом – сделать так, чтоб её стало некому подтвердить.
Приходят они по бумаге.
Бумага о беглых, и на выгоне четыреста человек из поражённых уездов, и по бумаге они все беглые, и по бумаге их берут и увозят, и никакого штурма при этом нет, и в губернии после напишут, что была выемка беглых по предписанию, а во дворе оказали сопротивление.
– Стало быть, они придут за людьми, а не за нами, – сказал Стужин.
– Они придут за всем, – сказал Глеб. – За людьми, за бумагой и за мной. Только за мной – в последнюю очередь и осторожно, потому что мёртвый я им не годен, и это единственное, что нас держит.
– Уходить некуда, – сказала Аглая.
– Некуда.
– Тогда чего решаем?
Глеб оглядел двор.
– Первое, – сказал он. – На выгоне четыреста человек, и по бумаге они никто. Оттого их и берут. Стало быть, нынче ночью они перестанут быть никем.
– Как это? – сказал Захар.
– Мы их впишем, – сказал Глеб. – Всех. Имя, отколе, чей, сколько лет, кто с кем, когда пришёл. В четыре руки не успеем, стало быть, в двадцать. Артём, Гурьян, Устинья, Ольга, монахи, кто грамотен, – к столам. Списки в трёх видах: один остаётся у меня, один уходит нынче же в обитель с монахом, один – Мисаилу за пазуху.
– Барин, – сказал Захар. – Ты извини. Бумага их не заслонит.
– Заслонит, – сказал Фалалей.
Все обернулись на него.
Он стоял, придерживая руку, и лицо у него было серое от боли и злое.
– Я двадцать три года ездил брать людей, – сказал он. – Я вам объясню, как это устроено. Взять человека, которого нет ни в одной бумаге, стоит ничего: взял, увёз, и его нет, и никто не спросит, потому что спрашивать некому и не по чему. А взять четыреста человек, которые нынче с утра вписаны поимённо в три списка, и один список лежит в обители у игумена, – это работа. За это надо отвечать. За четыреста имён с них спросят.
– Кто спросит-то? – сказал Захар.
– Их же начальство, – сказал Фалалей. – Не от жалости. От неудобства.
Глеб кивнул.
– Второе, – сказал он. – Ворота. Мы ворота открывать не будем.
– Как? – сказал Стужин.
– Вот так, – сказал Глеб. – В октябре я сказал: ворота держим для одного, чтоб я мог сказать, кого внутрь. Я и нынче так скажу. Внутрь – бабы на сносях, дети до семи лет, старики, больные из подклета и все грамотные, кто пишет списки. Прочие остаются на выгоне.
По двору прошло.
– Ты их бросаешь, – сказала Марфа.
– Я их не бросаю, – сказал Глеб. – Я их не запираю. Внутри четыреста человек нам не прокормить и не разместить, а главное – внутри их можно окружить одной цепью и взять всех разом, как берут скотину в загоне. А на выгоне они рассыпаны по землянкам на полверсты, и в темноте, и по своей земле, и их там четыреста.