Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– И чего с того? – сказал Захар.

– Спроси у них, – сказал Глеб и повернулся к четверым мужикам, которых позвал.

Они переступили.

Старший из них, чёрный, с обмороженным носом, был из-под Старицы и звался Мироном, и Глеб зашивал ему бедро в октябре.

– Вы четверо тут за всех, – сказал Глеб. – Я вам говорю прямо. Ночью придут человек полтораста и станут вас брать по бумаге как беглых. Я вас внутрь не пущу, места нет. Я вам могу дать топоры, колья и кипяток и могу сказать, где у них будет тонко. Я вас не неволю: кто хочет уйти в лес нынче до темна, пусть уходит, я никого не держу и вслед не гляжу.

Мирон подумал.

– Списки правда напишете? – сказал он.

– Правда.

– С именами?

– С именами, – сказал Глеб. – И с моим сверху, потому что первым в списке буду стоять я, чтоб было видно, у кого спрашивать.

Мирон обернулся к своим и что-то сказал негромко, и один из троих кивнул, и двое нет.

– Мы останемся, – сказал он.

– Отчего?

– Оттого, что в лесу нынче ночью до костей пробирает, а у меня баба на сносях, – сказал Мирон. – И оттого, что вы в октябре мне ногу зашили, а мне тогда было всё равно, зашьёте или нет. – Он потоптался. – Вы, барин, только не говорите ничего благодарственного, а то мужики после жалеют.

– Не скажу, – сказал Глеб. – Топоры возьмёшь у Захара, кипяток у Марфы. К ограде ближе тридцати шагов не подходи ночью, там будет нехорошо.

– Отчего?

– Оттого, что с ними придут те, у кого нету лица, – сказал Глеб. – Кто их увидит – пусть не бежит и не глядит долго. Огонь возле них гаснет. Держите второй огонь в тридцати шагах позади первого.

Мирон постоял, переваривая.

– Мы про них слыхали, – сказал он. – У нас в Старице говорили: которые снег не мнут.

– Они самые.

– Ну, – сказал Мирон. – Стало быть, и это правда. Всё нынче правда, барин. Худо живём.

***

Списки писали всю ночь и весь день одиннадцатого.

Столы вынесли в поварню и в трапезную, где стояли Мисаиловы котлы, и люди с выгона шли по одному, и говорили имя, и откуда, и чей, и сколько лет, и кто с кем, и всё это писалось трижды.

Марфа поставила у дверей Настю с деревянной чашкой соли, и всякий, кто выходил, брал щепоть.

– На что это? – спросил Глеб.

– На то, что человек, который взял соли из чужих рук, после не побежит, – сказала Марфа. – Ты пиши свои бумаги, а бабьи дела не трогай.

Устинья писала быстрее всех и почерком, который поставил ей Никодим за четыре дня в сентябре.

Гурьян сбивался на отчествах.

Ольга писала левой рукой лучше, чем Артём правой, и не жаловалась.

К вечеру одиннадцатого в списках стояло четыреста семь имён, считая двенадцать младенцев, родившихся на выгоне с октября, и четверых, помеченных крестиком, потому что они умерли за эти шесть недель и Глеб велел вписать и мёртвых тоже.

– Мёртвых-то на что? – сказал Артём.

– На то, что мёртвых после будут искать, – сказал Глеб. – А ежели их нету в списке, то их и не было.

Он подписал все три списка сам, на первом листе сверху, и подпись поставил полную, с чином и с землёй: Калитин Глеб Андреев сын, вотчинник, села своего.

Первый список остался в железном ящике в подклете.

Второй ушёл в обитель с монахом в ночь на двенадцатое, и монаха звали Аверкий, и он взял с собой ещё и девятый раздел, писанный Артёмом, с одиннадцатью именами.

Третий Мисаил зашил себе за подкладку рясы сам, иглой, при Глебе, и сказал: «Ежели меня станут раздевать, значит, дело у нас с тобой совсем плохо».

Одиннадцатого декабря, в четвёртом часу пополудни, когда в поварне ещё писали списки, на дорогу выехала казённая тройка с колокольцем.

Стужин увидел её с вышки и сказал слово, которого при бабах не говорят.

– Сколько?

– Трое в санях и возчик, – сказал он. – В шинелях. Не наши.

Их пропустили.

Старший вылез первым, отряхнулся, поглядел на выгон, на землянки, на дым от восьми костров и на свежую яму у поленницы и сказал:

– Калитин Глеб Андреев?

– Я.

– Врачебной управы медицинский советник Хлебников, при мне лекари Веригин и Соловьёв. Предписание губернского правления по спорному свидетельству от двадцать четвёртого сентября. – Он подал бумагу. – Нам велено вас освидетельствовать и донести.

Глеб прочёл бумагу дважды.

– Тут стоит февраль, – сказал он.

– Тут стоит «не позднее февраля», – сказал Хлебников. – Мы выехали раньше, потому что зимняя дорога вернее весенней, а ещё потому, что в присутствии второй месяц лежит донесение о недороде того же автора, и наш председатель решил, что лучше нам оба дела свезти зараз. – Он огляделся. – У вас тут, я вижу, не совсем спокойно.

– Совсем неспокойно, – сказал Глеб. – Я вам скажу прямо, потому что врать вам мне не с руки. Завтра или послезавтра на этот двор придут человек полтораста и станут по казённой бумаге брать людей с выгона. Дорога на Никольское, скорее всего, уже под ними. Ежели вы сейчас развернётесь и поедете назад, я вам дам провожатого до гати и не обижусь.

Хлебников поглядел на своих.

Младший из них, Соловьёв, лет двадцати восьми, побледнел и стал смотреть в сторону.

Веригин, у которого была седая борода лопатой, спросил только:

– Раненые будут?

– Будут, – сказал Глеб. – И много.

– Тогда я останусь, – сказал Веригин. – Я двадцать два года по уездам, я не для того сюда трое суток ехал, чтоб глядеть на вашу ногу и уехать.

– Мы все останемся, – сказал Хлебников недовольно. – Не оттого, что мы храбрые, а оттого, что вернуться и написать «не смогли доехать» я не могу: у меня предписание. – Он повернулся к Глебу. – Освидетельствование начнём нынче же, до темна, покуда светло. И вот что, сударь. Ежели то, что вы говорите, случится – я вам не помощник и в драку не полезу. Я буду сидеть и записывать.

– Записывайте, – сказал Глеб. – Это всё, чего я от вас хочу.

Он позвал Артёма и велел ему при медиках вынуть седьмой раздел и положить на стол, и не объяснять, а просто положить.

Освидетельствование шло до девяти вечера, четыре часа, по восемнадцати пунктам.

Хлебников три раза перемерил ногу ниже колена и два раза переспросил, точно ли не было ни раны, ни гангрены.

Соловьёв, который к вечеру перестал бледнеть, поймал Глеба за рукав у дверей и спросил шёпотом, правда ли, что у них тут в сентябре в подполе встал мертвец.

– Правда, – сказал Глеб. – Я его сломал сам, шилом, между черепом и первым позвонком. Спросите любого на дворе, тут это все знают.

– А… а его освидетельствовали?

– Его схоронили, – сказал Глеб. – Освидетельствовать было некому: единственный медик на сорок вёрст – это я, а я лицо заинтересованное.

Соловьёв постоял и сказал:

– Я это запишу.

– Запишите, – сказал Глеб. – Только с оговоркой, что это с моих слов. Иначе вам не поверят и вы себе повредите.

Двенадцатого декабря к полудню на большаке показались первые.

Они не таились.

Они встали в версте, на гребне, и стояли там весь день, и от них два раза приезжали двое верхами и оглядывали двор с дороги, не подъезжая ближе, и уезжали обратно.

К четырём часам, когда стало смеркаться, их насчитали сто шестьдесят с лишним.

Обоз стоял позади, и в обозе были подводы с высокими бортами, восемь штук, и Стужин, поглядев на них с вышки, сплюнул.

– Ну вот, – сказал он. – Подводы под людей. Сани для скотины делают низкие, а это под людей.

– Сколько влезет? – спросил Глеб.

– По сорок стоймя, – сказал Стужин. – Стало быть, на триста двадцать душ они рассчитывают.

– А остальные восемьдесят?

– А остальные им не нужны, – сказал Стужин.

Глеб постоял, глядя на гребень.

– Ефимка, – сказал он. – Слезай с вышки.

– Барин, я гляжу.

– Слезай, – сказал Глеб. – Нынче на вышке стоять незачем: они и так пришли, и глядеть больше не на что. Иди к Марфе и делай, что она велит.

Ефимка слез.

В шестом часу на дворе зажгли восемь костров, по числу тех, что горели на выгоне, и Марфа с бабами поставила котлы, и в котлы налили воды, и вода закипела.

1654
{"b":"982732","o":1}