В седьмом часу она перестала кипеть.
Огонь под котлами горел, дрова были сухие, и пламя стояло ровное и высокое, и вода в котлах остывала.
Марфа сунула палец, отдёрнула и посмотрела на Глеба.
– Глеб Андреич, – сказала она. – Тёплая.
Глеб подошёл, положил ладонь на медный бок котла, потом на дрова, потом поднял голову и посмотрел за ограду, в темноту, где ничего не было видно.
– Началось, – сказал он. – Стужин, поднимай.
***
Они пришли не в полночь и не под утро, а в девятом часу вечера, когда люди ещё не легли.
Стужин после говорил, что это было умно: на дворе, где ждут ночного, к ночи собираются, а в девятом часу половина сидит с ложкой.
Первыми пошли не люди.
Впереди, шагах в тридцати перед цепью, шли трое в чёрном, без шапок, и снег под ними не проминался, и шли они не быстрее прочих и не медленнее, и с ними не было ни фонаря, ни факела.
Костры на выгоне погасли не разом.
Они осели.
Пламя стало низким, жёлтым и как будто ленивым, и легло на угли, и угли из красных сделались бурыми, и от восьми больших костров осталось восемь тёплых куч, над которыми стоял пар.
– Второй огонь! – заорал с гребня Мирон. – Второй зажигай!
Второй ряд костров, поставленный в тридцати шагах позади первого, взялся и горел.
Он горел плохо, но горел.
– Работает, – сказал Стужин.
– Ненадолго, – сказал Глеб. – Они пойдут дальше и погасят и этот. Нам нужно, чтоб они шли, а не стояли.
На дворе били в железо.
Мужики стояли вдоль ограды через два шага, с рогатинами и топорами, и бабы стояли с ними, и Марфа с четырьмя бабами держала у поварни рогачи и вёдра, и в вёдрах была вода, которая двадцать минут назад кипела, а нынче была едва тёплой.
– Марфа! – крикнул Глеб. – Воду не грей. Носи, как есть.
– Она холодная!
– Она мокрая, – сказал Глеб. – По морозу этого хватит.
Приказный подъехал к воротам первым, один, с фонарём, и остановился в двадцати шагах, и развернул бумагу, и стал читать.
Он читал долго, по всей форме, с числом и с нумером, про поимку беглых из уездов, поражённых недородом, и про содействие, которое обязаны оказывать владельцы.
Глеб слушал его с вышки.
– Дочитал? – крикнул он, когда тот кончил.
– Дочитал.
– Тогда слушай ответ, и запиши его себе, ежели ты приказный, а не ряженый. На выгоне при моём дворе четыреста семь человек, все вписаны поимённо в три списка сего одиннадцатого декабря. Один список в моём подклете, второй у игумена Кирилловой обители в рясе, третий нынче в дороге. Беглых среди них нет: все пришли ко мне сами и живут при мне с моего согласия, о чём и подписано.
Приказный молчал.
– Ты приехал брать людей, у которых нет имён, – сказал Глеб. – Имена есть. Бери, ежели готов после отвечать за четыреста семь имён.
Приказный молчал.
– И второе, – сказал Глеб. – На дворе у меня со вчерашнего дня сидят трое казённых медиков Врачебной управы, при предписании губернского правления, и старший из них – медицинский советник Хлебников. Они приехали не ко мне и не от меня, их прислало присутствие, и они нынче сидят у меня в горнице при свечах и пишут.
Приказный поднял голову.
– Ты понял, что я сказал? – спросил Глеб. – Ежели ты сейчас пойдёшь, ты пойдёшь при трёх казённых свидетелях, которых никто не покупал и которых после будут спрашивать по службе. И всё, что тут будет, ляжет не в твой рапорт, а в их донесение, и их донесение пойдёт не по твоей линии.
– Мне велено, – сказал приказный.
– Кем?
Приказный не ответил.
Он свернул бумагу, повернул лошадь и поехал прочь, и в этом не было ни угрозы, ни отступления: он сделал свою работу и уехал, чтоб не мешать.
Через минуту пошла цепь.
***
Главный удар был не на ворота.
Ворота им были не нужны: за воротами стоял дом, а дом им был не нужен тоже.
Они пошли на выгон, широко, полукругом, чтоб отжать людей от землянок к дороге, где стояли восемь подвод с высокими бортами.
На выгоне закричали.
Кричали не так, как кричат в драке, а так, как кричат бабы, когда в темноте гонят чужие, и этот крик был хуже всего, потому что он шёл от земли и с полверсты.
Стужин стоял на вышке и глядел, и лицо у него было спокойное, как у человека, который считает.
– Барин, – сказал он. – Ежели мы отворим ворота и выйдем на выгон, нас сомнут в поле и после войдут сюда за нами.
– Знаю.
– А ежели не выйдем, они там их всех загонят на подводы.
– Не всех, – сказал Глеб.
– Барин…
– Слушай меня, – сказал Глеб. – Им надо взять триста двадцать душ и увезти. Взять человека легко, а везти тяжело. Восемь подвод, при них по паре лошадей, да верховые, да обозные – у них там лошадей больше сорока, и они стоят на дороге, при трёх мужиках, потому что все остальные пошли в поле.
Стужин повернул голову.
– Вот оно что, – сказал он.
– Мирону сказано, – сказал Глеб. – Он ждёт, покуда они отойдут от дороги на полверсты, и берёт лошадей.
– А ежели не сдюжит?
– Тогда мы проиграли, и я буду думать, чего делать дальше. – Глеб взялся за перила. – Наше дело – держать их тут. Покуда мы стоим и шумим, они не могут повернуть назад к подводам, потому что боятся оставить нас за спиной. Стужин, шуми.
Стужин выпрямился и заорал так, что на выгоне слышали.
Двор бил в железо, кричал, кидал через ограду головни, и с вышки пускали в темноту стрелы из двух охотничьих луков, которые не попадали никуда, но свистели.
На воротах взялись за створы.
Их били бревном, снятым с чьей-то бани, вчетвером, и створы держали, потому что Захар в октябре набил на них поперечины в четыре пальца.
Захар стоял у створа изнутри, упершись плечом, и при каждом ударе его встряхивало.
– Барин! – крикнул он. – Крепи вторым брусом!
Ему подали брус, и он его завёл, и держал, и брус стоял.
При седьмом или восьмом ударе бревно пошло не в створ, а в столб, и столб треснул.
– Захар, отходи! – крикнул Стужин.
– Погоди!
Он успел завести второй брус в скобы.
После этого створ выдержал ещё три удара и разошёлся по петле, не весь, а на ладонь, и в эту ладонь просунули топор и стали рубить брус изнутри наружу, вслепую.
Захар держал брус руками.
Он держал его, пока по нему били топором с той стороны, и это продолжалось столько времени, сколько нужно, чтоб сосчитать до двадцати, и после Стужин с четырьмя мужиками навалил на створ телегу, и щель закрылась.
Захар отошёл от ворот сам и сел на снег, и левой руки у него ниже локтя не было в трёх местах.
– Марфа! – заорал Глеб, спрыгивая с вышки на здоровую ногу и падая. – Жгут и полотно! Свету!
Он работал с ним у самых ворот, потому что нести было некогда, и работал при двух фонарях, и было холодно, и кровь замерзала на его пальцах и на снегу.
Он снял ему руку выше локтя.
Он сделал это быстрее, чем когда-либо делал, и лучше, чем когда-либо делал, и после сам не мог вспомнить, сколько это заняло.
Захар был в сознании и говорил.
– Барин, – сказал он. – Ты мне вексель-то не порви.
– Молчи.
– Ты не порви, – сказал Захар. – Сто двенадцать рублей. Я хочу обратно.
– Получишь.
– Я не святой, – сказал Захар. – Я хочу избу.
– Получишь избу, – сказал Глеб. – Молчи, ты мне под руку говоришь.
Захар помолчал.
– Я, барин, ворота держал, – сказал он. – Ты запиши, что я их держал. При свидетелях.
– Запишу.
– При свидетелях, – сказал Захар и закрыл глаза.
Он умер в третьем часу ночи, в подклете, не приходя больше в разум, и умер не от руки, а оттого, что в нём не осталось крови, и Глеб знал это с той минуты, когда взялся за жгут, и всё равно делал всё, что делают.
***
Фалалей вышел за ворота один.
Он вышел через калитку у бани, с рукой на перевязи, и Стужин, увидев это, выругался и полез следом, и Глеб велел ему стоять.
Фалалей отошёл шагов на двадцать в темноту, где стояли те, кто ждал своей очереди у ворот, и там остановился.